41- ый год. Часть 1 - Виталий Егоренков

Некоторые из освобожденных красноармейцев метнулись к погибшим немцам чтобы завладеть их оружием и вступить в бой. К сожалению, они быстро погибали.

Вытащить этот тяжелый бой помог снайпер Вася Алексеев, который со своей позиции на елке в режиме Робин гуда отстреливал уцелевших фрицев, и моя способность к воскрешению.

Прилетевшая рядом граната, нашпиговала меня десятком осколков и отправила в нематериальное призрачное состояние.

На несколько секунд я застыл над сражением, отмечая расположение немцев и ища наиболее подходящую точку возрождения, затем скомандовал:

— Голос, возрождай скорее. Вон там.

Толи Архитекторы доработали технологию возрождения, толи я попривык к боли, но крючило меня всего пару секунд. Потом тоже было некоторое время больно, но уже терпимо, не мешало воевать.

Я бросил сразу обе гранаты из стартового комплекта и открыл огонь.

Неожиданное открытие второго фронта с тыла ошеломило противника.

— Рус, не стреляй. Мы сдаваться. — закричал кто-то на ломаном русском.

— Бросайте оружие и останетесь живы, — ответил я. — Встать, хенде хох, Гитлер капут.

Семеро немцев дождались прекращения огня и поднялись на ноги, подняв руки над головой.

Вид у них был растерянный и испуганный. Неожиданное превращение из победителей и белокурых сверхчеловеков в проигравших ошеломило этих бравых камрадов.

Раздалось несколько голосов:

— Расстрелять надо фашистскую сволочь, стереть с лица земли, отомстить за наших.

При чем лезли в неуловимые мстители, разумеется, те товарищи красноармейцы, что бою участия не принимали, храбро схоронившись в овраге.

— Отставить, разговорчики! Раненых и убитых быстро тащим в лес, оружие и немецкие мешки тоже прихватываем. Соколовский, ко мне.

— Тащ старшина, Соколовский… — отозвался судя по акценту сержант Бердыев. — Того…

— Что того? — машинально уточнил я, а сердце екнуло.

— Приказал долго жить, — ответил сержант из братской республики. — Он с вами рядышком лежал, прилетела граната, его насмерть, а вы там… оказались.

— Тогда ты, Бердыев, давай ко мне.

Низкорослый с хитрым прищуром раскосых глаз сержант притопал ко мне поближе.

— Бери пятерых бойцов, немцев тщательно вяжите и глаз с них не спускайте. — велел я.

— Их бы того, тащ старшина, — замялся Бердыев.

— Я слово давал советского командира, командира Красной армии, — сердито отрезал я. — Сделаем как раньше с пленными поступали.

— Ясно, тащ старшина, значит, ранение в руку, перевязать, дать жратвы на сутки, — ответил сын солнечного советского Туркменистана. — Сделаем.

И шустро почесал к своим уцелевшим в этой мясорубке солдатам.

Я же держа на прицеле сдавшихся фрицев несколькими словами прояснил им их дальнейшую судьбу.

Немцы переглянулись и наперебой начали благодарить.

— Vielen Dank, Herr Offizier (спасибо большое господин офицер).Когда вернулся Бердыев с партизанами и уцелевшим отрядным санитаром, я пошел осматривать поле боя и трофеи.Из нашей неполной тридцатки уцелело четырнадцать и трое получили сильные ранения, увы не совместимые с бегом по пересеченной местности.Из освобожденных пленных вообще полегло больше сотни, многие получили ранения, слава Богу, не тяжелые.

Я выделил из пополнения двух десятков сержантов (немцы теперь начали отделять командиров от рядовых бойцов, опасаясь бунтов и расцвета партизанской деятельности в своем тылу), разделил между ними уцелевших бойцов и повторил команды:

— Оружие и боеприпасы, вещмешки фрицев собрать, раненых и убитых, своих и фрицев несем в лес на две сотни метров. После чего зачищаем дорогу вплоть до гильз.

Товарищи бойцы, вы теперь становитесь партизанами. А потому, удары по врагу только из засады и только по приказу.

Наиболее бойкие сержанты из нового пополнения Иванов, Начкепия и Борзенко получили задание со своими отделениями патрулировать дорогу в обоих направлениях. К ним я распределил солдат, которые на мой взгляд были меньше остальных подавлены поражениями и пленом и готовы дальше воевать. Подавляющему большинству освобожденных военнопленных требовался отдых хотя бы на пару суток и хорошее трехразовое питание чтобы прийти в себя.

Мы еле-еле успели убрать наиболее заметные следы побоища и свалить в лес прежде чем появилась большая танковая колонна движущаяся на восток.

Я внимательно смотрел на освобожденных бойцов и запоминал кто из них стискивает кулаки от бессильной злобы и ярости, от невозможности ударить по врагу, а кто испуганно и беспомощно моргает, глядя на грохочущую лязгающую мощь немецкой военной машины.

После перекуса трофейной тушенкой все мы по очереди рыли могилы для погибших товарищей (лопат было мало, а красноармейцев, получивших свое, больше сотни), в течение этой крайне неприятной процедуры к сержанту Бердыеву постоянно подходили пылающие яростью бойцы и сердито требовали прикончить пленных фрицев.

Когда туркмен, закипающий от бешенства, в жесткой форме послал уже седьмую или восьмую группу товарищей, я толкнул речь:

— Товарищи красноармейцы, прошу минуту вашего внимания. Я тут краем уха услышал про гениальное предложение расстрелять пленных немцев. Хочу напомнить, что все вы только что из плена. И если бы не гуманизм фашистов, то все вы сейчас лежали бы в земле в мертвом виде. Так неужели мы окажемся зверьми гуже гитлеровцев?

Красноармейцы стали смущенно и недоуменно переглядываться. Особенно те кто громко требовал прикончить «фашистскую мразь».

Из толпы кто-то спросил растерянно:

— Так мы что их с собой по лесам таскать будем? Или отпустим?

— Ни то, ни другое. Мы партизаны — лесные волки, должны бегать быстро и налегке, немцы будут обузой. Поэтому пленных отпустим, но не просто так. Каждому сначала прострелим правую руку чтобы не было возможности снова встать в строй в скором времени, перевяжем, дадим пайку на день и отпустим в десяти километрах от дороги. Пока они выйдут к своим, пока дадут показания военной полиции, нас уже след простынет.

Товарищи сержанты, прошу отойти со мной в сторону на совещание.

Мы сели на поляне, я пустил по кругу бутылку трофейного шнапса, рассказал про наши партизанские подвиги, удачи и провалы,