Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

Глава 11

У Майкла Колдвелла выдался хороший день — что случалось редко, когда несёшь ответственность за целую планету. Пусть это были не десятки миллиардов Земли, но жизнь восьмисот миллионов человек на Марсе буквально зависела от его решений — от сухих подписей под документами, от цифр в отчётах, от коротких «одобрено» и «отклонено», которые определяли, будет ли в куполах воздух, в магистралях — вода, а в городах — свет.

Марс не прощал ошибок. Здесь не было естественного запаса прочности — ни океанов, ни лесов, способных сгладить последствия просчётов. Даже местная бактериальная жизнь, тщательно исследованная и считавшаяся условно безопасной — время от времени преподносила сюрпризы: мутации, вспышки странных инфекций, реакции с земной биосферой и аграрными фермами, требующие быстрых решений, карантинов и программ вакцинации.

Каждый сбой отзывался цепной реакцией: давление в куполах, температура в жилых секторах, поставки пищи, психика людей, неделями не видящих открытого неба. Всё было связано — и всё сходилось к его столу.

Хорошие дни на Марсе были редкостью. Пыльная буря, которая по спутниковым снимкам должна была накрыть Марс-Сити минимум на несколько суток, уйдя в стадию глобального шторма, неожиданно свернула, сместившись к Новому Аргенту. Прогнозы пересчитывались в реальном времени, карты ветров менялись прямо на стенах кабинета, но факт оставался фактом шторм прошёл мимо.

Можно было отменять режим повышенной готовности.

Это означало, что сегодня не выйдут из строя солнечные поля, не придётся эвакуировать жилые уровни поселения вне купола, не будет аварий на старых гермолиниях и — самое главное — не будет неизбежных в такие дни человеческих жертв. Новый Аргент… что ж, у них свои бюджеты и свои администраторы. Марс-Сити сегодня выдохнул.

Как будто этого было мало, имплант медицинского мониторинга весь день радовал зелёной зоной. Глюкоза крови держалась в идеальном коридоре — редкость, почти подарок. Диабет возвращался к Майклу примерно через десять лет после каждого возрождения в новом теле. Всегда одинаково, словно по внутреннему таймеру.

Лечение было тривиальным и до оскорбления простым: физическая нагрузка, строгая диета, полный отказ от алкоголя и — вишенка на торте — минимизация стресса. Последний пункт превращал рекомендации в насмешку. Его работа просто не оставляла шансов на «низкий стресс» — она методично, ежедневно, с профессиональной тщательностью этот стресс производила.

Поэтому диабет возвращался каждый раз. И каждый раз Майкл принимал это как часть контракта с собственной жизнью.

Первый предупреждающий звонок. Напоминание о том, что у него осталось десять — пятнадцать лет — пока не начнут идти в расход сосуды мозга. А дальше путь был хорошо известен: микроинсульты, когнитивные сбои, официальные формулировки в медицинских отчётах и, в конечном итоге, неизбежное очередное возрождение.

Кэндзи Морита не раз предлагал ему альтернативу. Улучшенное тело. Никакой кибернетики, никакого энергетического ядра, никаких синтетических мышц. Чистая биология — просто доведённая до предела возможного. Усиленные сосуды, обновлённая эндокринная система, идеальный метаболизм. Тело, в котором диабет был бы невозможен в принципе, которое могло прожить дольше сотни лет оставаясь сильным и здоровым. Майкл каждый раз вежливо отказывался.

В отличие от исполнительного директора Hamamatsu Biotech неофициально самого старого человека на Земле — который менял тела как перчатки и последние тридцать лет предпочитал обитать в теле женщины и выступать на музыкальных концертах под псевдонимом Морита Аи, не подтверждая, но и не опровергая слухи о том, что Аи является его праправнучкой, Морита превратил личное бессмертие в публичный спектакль.

Скандальные вечеринки. Закрытые клубы. Бесконечная смена любовников — имён которых не запоминали даже хроники светской прессы. У него был фэн-клуб. Не просто поклонники — адепты. Люди, для которых он стал живым доказательством того, что смерть можно победить не только технологически, но и эстетически — превратив бессмертие в перформанс.

В последний год Морита пошёл ещё дальше. Он решил стать заботливой матерью мальчиков-близнецов. И это, пожалуй, стало самым громким и странным из его заявлений.

Майкл помнил его другим. Сухим, пожилым, безупречно сдержанным японцем — ещё тогда, когда это была его третья или, возможно, уже четвёртая жизнь. Человеком, говорившим мало, осторожно, всегда по делу. Даже тогда в нём чувствовалась усталость от самого факта существования.

Выходки Мориты Майкла не радовали. Не потому, что они были аморальны — с этим он давно перестал спорить. А потому, что в них не осталось ничего, кроме бегства от тишины.

А Майкл, в отличие от него, цеплялся за каждую свою жизнь. Упрямо. Почти иррационально. Для Мориты тело было интерфейсом. Для Майкла всё ещё продолжением себя.

Получить новое, пусть даже дополненное и улучшенное, означало отказаться от предыдущего. Признать, что та версия Майкла Колдвелла — с его усталостью, болезнями, ошибками и прожитыми решениями — была чем-то временным, легко заменимым. А там недалеко и до других странностей. А он не был готов к этому. Пока ещё нет.

Дверь кабинета мягко скользнула в сторону, и Лара Макферсон, его секретарша, внесла новую стопку документов. Молодая, подтянутая, ухоженная, светловолосая — слишком живая деталь в стерильной архитектуре административного сектора ОПЗ. Она двигалась уверенно, но с той дозой подчеркнутой лёгкости, которая была частью профессии.

— Подписи внизу, — сказала она, кладя планшет на стол и чуть наклоняясь вперёд ровно настолько, чтобы это можно было истолковать как случайность.

Они дежурно обменялись парой реплик — почти флирт, ровно в тех границах, где его можно всегда отрицать. Майкл умел это. Он умел не переходить черту.

Несмотря на все слухи, циркулирующие по Марс-Сити с той же настойчивостью, что и пыль в вентиляционных шахтах, Колдвелл строго соблюдал профессиональную дистанцию с персоналом. Не из морали — из прагматики. Власть, смешанная с личным, всегда порождала ошибки. А ошибки на его уровне работы стоили слишком дорого.

— Ваша дочь в очередной раз отклонила запрос на связь.

Майкл ничего не ответил. Он лишь перевёл взгляд на объёмное фото на столе.

Алиса. В треуголке и мантии — после защиты диплома. Аккуратно уложенные рыжие волосы. Слишком серьёзная для своего возраста, с упрямо сжатыми губами и тем самым взглядом, который он знал слишком хорошо. Взгляд человека, уже принявшего решение — и не собирающегося отступать.

Алиса была болью Майкла. Той особой, изнуряющей болью, на которую способны только собственные дети.

Он воспитывал её как будущего соратника. Как человека, с которым можно будет разделить бремя государственности — и вечной жизни. Не как наследницу по крови, а как равную. Как продолжение себя, не в биологии, а в ответственности.

Алиса не принимала бессмертие. Хуже того —