Ликвидация 1946. Том 2 - Петр Алмазный

Допрос решили провести в директорском кабинете. За рабочий стол уселся я, Прудников сбоку. Через полминуты в помещение втолкнули запакованного в наручники главаря. Он был помят, взлохмачен, однако с нагловато-самоуверенными взглядом и ухмылочкой.

— Садитесь, — указал я ему на стул у стены.

Он сел и принужденно рассмеялся:

— Вот, сподобился в собственном кабинете побывать с обратной стороны. Превратность судьбы!

Я тоже усмехнулся углом рта:

— Привыкайте. Впереди у вас еще много открытий на этой почве.

— Не давите на психику, гражданин…

— Майор.

— Вот как! Два майора, стало быть? Можно гордиться: целых два майора занимаются моей скромной персоной. Браво! Бис.

Я смотрел, слушал эти кривляния и прикидывал, что кольнуть этого пакостника будет не так сложно. При очевидных дерзости, наглости, авантюрности, этот тип все-таки стоит по жизни на тонких и хрупких ножках. Сломается.

— … А насчет пугалок — говорю же, я уже пуганый. Можете не тратить силы зря.

Мы с Прудниковым переглянулись. Что-то уж чересчур нахально держится. Почему?

— Да уж какие тут пугалки, — сказал я. — Организация преступного сообщества — вот она, на лбу вашем нарисована. А это уже статья серьезная.

— Ну, это еще доказать надо, — небрежно бросил бывший администратор. — В суде.

И тут до меня, кажется, дошло, откуда такая самоуверенность.

— Алексей Петрович, — сказал я. — Мне кажется, гражданин не понимает, с кем имеет дело. И во что он влип. Надо бы пояснить. Кстати, мне вы не представились, гражданин. Это как-то неинтеллигентно.

— Можно подумать, вы представились?

— Я — другое дело. Итак?

— Итак, Осипов Валерий Дмитриевич. В определенных кругах известен как Адмирал.

— Вот как, — без улыбки сказал я. — Где логика?

— Самая простая. В этих самых кругах, как вам известно, образованием не блещут. Им там сложно было понять мою профессию — администратор творческой труппы.

— И сложно выговорить, — понял я.

— Вот именно. Поэтому администратор превратился в адмирала. Похоже, и ладно… Между прочим, граждане майоры, просьба снять наручники. Ей-Богу, это лишнее! Как вы говорите — неинтеллигентно.

Мы незаметно переглянулись. В глазах Прудникова я прочел: пора!

— Зато заслуженно, — сказал я. — Послушайте, Осипов. Вы хоть и кривляетесь, но мы-то видим, что соображать вы умеете. Поэтому советуем пока по-хорошему сменить тактику поведения. Вы, наверное, просто не понимаете, с кем имеете дело, считая нас за милицию. Нет. Мы из МГБ. Представляться вам я не обязан, но для пользы дела — вот.

Я достал удостоверение. И даже открыл.

— Майор Соколов Владимир Павлович. А это майор Прудников. Сознаете уже, отчего вашей шайкой занимается госбезопасность?

— Представления не имею.

Он постарался сказать это как можно равнодушнее, но я уловил, что он дрогнул.

— Врете, Осипов. Имеете вы представление. По крайней мере, догадываетесь. И начинаете понимать, чем эта история пахнет. А пахнет она стенкой. Опять думаете, что я вас пугаю? Ну, думайте. Мне все равно. А для вас эта тактика ошибочна. Пораскиньте мозгами. Это вы делать умеете.

Я говорил размеренно, спокойно, без эмоций. Естественно, отслеживая реакции допрашиваемого. И видел их так: неужели влип? Неужели всю цепочку размотали? Неужто все на поверхность вылезет⁈

И я решил пойти ва-банк.

— Даже не сомневайтесь, — сказал я. — И не надейтесь, что вас прикроют. Напротив, пойдете в связке по линии предательства. А это, как я сказал, уже очень сильно попахивает стенкой. Да, пожалуй, расклады могут быть разные, но в любом случае печальные. Двадцать лет лагерей — оно лучше? Вряд ли. Кем оттуда выйдете? Если выйдете, конечно. Бездомным одиноким стариком? С мыслью: лучше бы мне тогда, двадцать лет назад, пулю в голову поймать… Вот так.

Все это било в нужную точку души Осипова — не лишенной дарований, но мелкой и суетливой, не сумевшей разглядеть и понять главного в человеческих жизни и судьбе. Я угадал, что сейчас он начинает очень сильно жалеть себя. Несбывшийся талант! Жизнь прошла мимо! — обычное дело для таких натур.

Самое то. Сюда-то и надо подбросить дровишек.

— Вы курите, Валерий Дмитриевич?

Спрошено мягко, с сочувствующей интонацией.

Он криво осклабился:

— В левом ящике стола…

Я вытянул этот ящик — там яркая коробочка американских сигарет «Честерфилд».

— Красиво жили, Валерий Дмитриевич, — заметил я, вынув курево. — Есть у вас чувство прекрасного, чего не отнять, того не отнять. Алексей Петрович, распорядитесь пожалуйста: пусть наручники снимут.

Осипов жадно сделал несколько затяжек, глаза странно затуманились, словно хотели налиться слезой. Но как-то обошлось без этого.

— Да, — вздохнул он. — Вот так и повторишь вслед за покойником: жизнь моя, иль ты приснилась мне… А ведь я видел его лично, своими глазами. Своими ушами слышал.

— Есенина?

— Сергея Александрыча собственной персоной. В «Стойле Пегаса», на Тверской, ныне улица Горького.

Он умолк, подымил, пусто глядя в стену. Невесело рассмеялся:

— Теперь так странно это вспоминать. Как будто сон какой. То ли было, то ли нет…

Хотелось сказать: ну и кто виноват? Жизнь не должна быть сном, жизнь должна быть работой и победой. А ты жил призраком среди людей. Обидно? Обижайся на себя.

Но я так не сказал. Разрушить хрупкий психологический мостик мне вовсе не хотелось. Правда, и сочувствия никакого я к Осипову не испытал. Просто понимал, что слушать его — это часть моей работы.

Назавтра так и докладывал Локтеву:

— Словом, получилось пробить этого Адмирала на исповедь. Пришлось слушать. Ну, вам его душевные перезвоны, наверное, неинтересны?

— Ни в малейшей степени. Я, слава Богу, не психолог, не философ. Не писатель. Прошу по делу.

— Есть. Значит, опуская лирику…

Опуская лирику, выходило так.

Срок за левые концерты Осипов отбывал в самой центральной Сибири, между Красноярском и Енисейском. Сел до войны, но всю войну провел там. Там и познакомился с Каплиным, по кличке, естественно, Капля.

Хочешь-не хочешь — оба москвичи, сошлись. Хоть вроде бы ничего общего по жизни. Впрочем, не имея образования, Каплин был совсем неглуп. Однажды в лесопильном цеху оказались они вдвоем, и Георгий сказал примерно так:

— Слышь, Митрич, ты наперед-то смотришь? Вот оттянем свое, вернемся в нашу Белокаменную. Чего делать будем? Опять ты со своими артистами-гармонистами пойдешь плясать-скакать?

— Едва ли. Мне туда уже ворота закрыты.

— Об чем и речь. Так вот, я тебе как на духу, а ты хочешь верь, хочешь нет. А вздумаешь стукануть кому, так я тут же и отопрусь. Напраслину, мол, на меня Адмирал возвел.

— Да ты что, Жора! Да чтоб я!

— Ладно, ладно, не пыли. Короче, слушай.

Он сознался, что за год до войны был завербован немецким агентом-нелегалом, работником одного из силовых наркоматов. Тот