Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

замечаю в толпе зрителей Марию Борисовну. Укутанная в плащ, она стоит чуть поодаль и смотрит на меня с выражением то ли восхищения, то ли досады, то ли всё вместе.

Потом она разворачивается и уходит, не сказав ни слова.

Со дня нашего выезда из Новгорода Мария Борисовна ведёт себя так, словно того ночного разговора никогда не было. Она снова обсуждает дела, обменивается колкостями за общим столом, и я замечаю, что между нами восстанавливается дружеская атмосфера, которая была до этих странных ночных визитов.

— «Может, она правда отпустила? Или просто решила выждать?» — пытался понять я. Но чёткого ответа я не знал и предпочитал не гадать, радуясь тому, что всё улеглось.

На шестой день, из которых двое суток ушли на ожидание, караван наконец снялся с места. Дороги подсохли достаточно, чтобы телеги не тонули, и колонна вытянулась по тракту в сторону Москвы.

Я ехал во главе колонны, вдыхая свежий воздух. Пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то ещё — свободой, что ли. Впереди был долгий путь, но я впервые за много дней ловил себя на мысли, что начинаю высчитывать, сколько времени нужно, чтобы добраться до дома.

Иногда мы проводили вечера в большом шатре Великой княгини. А с приближением к Москве это вообще, можно сказать, стало нашей традицией. За столом обычно собирался наш тесный круг. Я, Мария Борисовна, мой тесть Андрей Фёдорович Бледный и Григорий.

Слуги накрывали стол, похлёбка, жареное мясо, свежий хлеб, квас в глиняных кувшинах.

— Поверите ли, — говорил Бледный, разрумянившийся от кубка старого меда, в очередной раз разведя руки в стороны, — вытаскиваю я её, а она в два локтя! Чешуя, во, –сводит он большой и указательный пальцы, образуя круг, — глаза, как пуговицы у заморского купца. Думал, лодку перевернёт…

Григорий в это время молча резал ножом кусок запечённой лосятины. Его эти рыбацкие истории не интересовали. Он лишь изредка поднимал взгляд от тарелки, кивал, признавая сам факт шума, и продолжал жевать. Для него рыба была едой, а не поводом для героических рассказов.

Мария Борисовна, сидевшая напротив тестя, прищурилась.

— Андрей Фёдорович… помнится, в прошлый раз, когда мы ужинали под Торжком, эта рыбина едва до вашего локтя дотягивала. А сейчас, судя по размаху рук, она уже с добрую версту длиной? Ты её по частям вытаскивал или она сама в лодку запрыгнула, осознав масштаб твоего величия?

В шатре грянул хохот. Даже мой суровый родитель позволил себе мимолётную ухмылку. Тесть ничуть не обиделся, лишь махнул рукой и потянулся за добавкой.

— Ох, княгиня-матушка! — вытирая слёзы, проговорил он. — Вы меня совсем припёрли! Ладно, ладно, виноват. Может, и приукрасил маленько. Но кабан-то был, это точно!

— Не сомневаюсь, — усмехнулась Мария Борисовна.

Я тоже рассмеялся. В эти мгновения, когда мы сидели в шатре, окружённые привычными лицами, казалось, что всё в порядке. Мария Борисовна шутила, обсуждала дела, спрашивала нашего мнения по хозяйственным вопросам.

Иногда она приглашала меня ехать рядом с её возком или даже пересесть внутрь. Там всегда была служанка, так что рамки приличий всегда соблюдались.

Я спешивался, передавал повод одному из рынд и забирался в просторный возок.

— Мне нужно твое мнение по нескольким вопросам.

— Я весь внимание, — сказал я.

— Что делать с добытым в Новгороде? — однажды спросила она.

— Мария Борисовна, помни старую истину…

— Какую?

— Хочешь мира — готовься к войне.

Она замолчала, переваривая фразу, и в её глазах промелькнуло понимание.

— Балтийский пролив теперь наш, — произнесла я. — Торговля теперь пойдёт по-иному. Можно подумать о закупке хорошего железа у ганзейцев.

— Кто о чём, а Строганов о своём железе, — усмехнулась она.

— Мои пушки тебе победу принесли, — сказал я.

— Тут ты прав.

Разговор плавно перетёк на пушки и, узнав сколько я смогу их отлить к следующей весне, она спросила.

— За сколько ты готов уступить мне новые орудия, Дмитрий? Я ведь понимаю, что та цена, по которой ты отдавал их в прошлом году, была невыгодна тебе.

Я не стал её в этом разубеждать, и быстро прикинул в уме расходы на углежогов, на литейщиков… да вообще расходы на этот поход, которые я очень надеялся возместить за счёт казны. Но пока к этому вопросу возвращаться было рано.

— Если добавишь семьдесят рублей к прошлой цене, это будет справедливо, — сказал я. — Прошлое орудие ушло за сто, теперь будет сто семьдесят.

Мария Борисовна нахмурилась, видимо в уме прикидывая нагрузку на казну. Сто семьдесят рублей за пушку, это было не так уж и много. Учитывая, что за бронзовую, отдавали в два, а то и в три раза больше. И не стоит забывать, что пока что они были не чета моим рысям.

— Согласна, — после продолжительной паузы сказала она. — Уж лучше я заплачу тебе, чем буду платить кровью своих воинов под стенами чужих крепостей.

— Это мудрые слова, — сказал я поклонившись.

После этого я покинул возок Великой княгини.

Тем же вечером у меня произошел неприятный разговор с тестем.

— Что происходит между тобой и Великой княгиней, зять? — спросил он.

— Ничего, — спокойно ответил я.

Бледный нахмурился.

— Не наделал бы ты глупостей, Дмитрий. Алёна моя дочь, и если я узнаю, что ты…

— Андрей Фёдорович, — я перебил его, положив руку на плечо. — Заверяю тебя, что ничего нет и не будет. Моё сердце дома, в Курмыше.

Он долго всматривался в моё лицо, пытаясь отыскать там тень лжи. По его бровям было видно, что поверил он мне лишь наполовину, но развивать тему не стал.

— Надеюсь, ты говоришь правду, Дмитрий, — сказал он. — Ради тебя самого.

Больше мы не возвращались к этому вопросу, но сам факт, что он произошёл, заставил подумать, как дистанцироваться от Великой княгини. Вот только ничего стоящего не придумал.

Наконец дозорные принесли долгожданную весть, что до Москвы остался всего один переход.

Стоило кому-то сказать, что узнаёт эти места и что мы почти дома, как новость разнеслась по колонне мгновенно. Люди сразу оживились, заговорили громче, даже зашагали бодрее.

Да что уж говорить, я сам ощутил радость от того, что скоро увижу Алёну и окажусь дома.

Вечером в моем шатре было тихо. Было решено встать на стоянку пораньше, чтобы завтра пораньше встать и к полудню быть