Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

что, граждане неликвидные акционеры? — весело спросила Маша, проходя к центральному столу и отодвигая в сторону недопитую бутылку бургундского. — Собрались на несанкционированное ночное собрание? Хотели рейдерским захватом сменить дирекцию сети?

— Сие есть произвол! — закричал Черкасский, трясясь от ярости и страха. — Мы дворяне! Мы собрались для… для дружеской беседы! Вы не имеете доказательств!

— Доказательств у меня на целую каторгу хватит, — Маша хлопнула ладонью по кожаной папке Ушакова. — Андрей Иванович, огласите весь список дебиторов.

Ушаков сделал шаг вперед и своим бесстрастным, шелестящим голосом начал зачитывать: — Князь Василий Долгорукий — внес на подкуп караула три тысячи рублей золотом. Князь Черкасский — две тысячи рублей и пятьсот векселями. Сенатор Трубецкой…

С каждой названной фамилией и суммой вельможи оседали на лавки, как сдувающиеся воздушные шары. Они поняли, что их предали. Тайная канцелярия знала всё до последней полушки.

— В общем так, господа хорошие, — Маша закрыла книгу и обвела взглядом бледные, потные лица аристократов. — По законам Российской империи за вооруженный мятеж против законного императора вас всех положено тащить на дыбу, рвать ноздри и рубить головы на Сытном рынке.

По залу пронесся судорожный стон. Старик Голицын схватился за сердце.

— …Но я, как генеральный директор этого предприятия, считаю смертную казнь крайне неэффективным расходованием человеческих ресурсов, — ледяным тоном продолжила Маша. — Мертвый князь не платит налогов. А отрубленная голова не приносит прибыли в бюджет.

Она повернулась к капитану Вындомскому: — Оглашается приказ по холдингу! Всех присутствующих здесь господ — лишить чинов и орденов. Их городские дворцы, усадьбы и банковские кубышки — опечатать к рассвету! Ушаков!

— Я здесь, Ваше Высочество, — склонился инквизитор.

— Проведешь полную, тотальную инкассацию их имущества. Всё наличные деньги, бриллианты и столовое серебро — немедленно перевести на счета Государственного казначейства. Нам надо флот к весне обновлять и дороги мостить. А самих господ…

Маша посмотрела на сжавшегося в комок Долгорукого: — Самих господ вместе с семьями погрузить на телеги и отправить в бессрочную командировку. На строительство новых фортификаций в Оренбург и на медные копи в Сибирь. Будете там лично, с лопатами в руках, осваивать новые горизонты российской экономики. Капитан, заковывать!

Когда кузнецы начали прямо в парадной гостиной клепать кандалы на ноги вчерашних вершителей судеб империи, Маша подошла к окну. Дождь прекратился. Над Невой начинал забрезжить рассвет нового, холодного, но абсолютно подконтрольного ей рабочего дня.

— Андрей Иванович, — позвала она Ушакова, который с хозяйским видом уже приказывал своим подьячим составлять опись дорогих гобеленов и персидских ковров.

— Слушаю, Ваше Императорское Высочество?

— А что у нас с главным знаменем этой не состоявшейся революции? Что там в Смольном доме делается?

Ушаков тонко, понимающе усмехнулся: — Мои люди еще в полночь перекрыли все выходы из Смольного дворца, сударыня. Цесаревна Елизавета Петровна сидит в своей почивальне, обложившись парижскими платьями, и изволит непрерывно плакать и молиться, ожидая ареста. Прикажете везти её в Петропавловскую фортецию?

— В фортецию? Зачем портить казённые харчи? — Маша поправила соболиный воротник и направилась к выходу. — Поехали в Смольный, Андрей Иванович. Пришло время закрыть этот убыточный филиал раз и навсегда. И приготовьте по дороге указ о вашем возведении в графское достоинство… нет, в княжеское! Как обещала — за отличную работу службы безопасности!

— Премного благодарен, матушка-государыня… — прошептал старый инквизитор, чувствуя, что при этой женщине Тайная канцелярия переживет еще не один век, превратившись в самый прибыльный инструмент государственного аудита.

Глава 28

ГЛАВА 28.СЛИЯНИЕ И ПОГЛОЩЕНИЕ: РЕБРЕНДИНГ ГЛАВНОГО КОНКУРЕНТА

Утро пятницы в Смольном дворце пахло жженой бумагой, валерьянкой и неотвратимой корпоративной катастрофой.

Когда во дворе загрызли железом колеса императорских карет, а на лестнице раздался тяжелый, синхронный топот преображенских сапог, цесаревна Елизавета Петровна окончательно попрощалась с жизнью. Она сидела на полу посреди спальни, прямо на ворохе нераспакованных парижских платьев, сжимая в руках иконку, и крупно, судорожно дрожала. В её воображении уже отчетливо вырисовывались каменные мешки Соловецкого монастыря, ледяной ветер Белого моря и сырая мороженая треска на обед вместо расстегаев.

Дверь будуара распахнулась без стука.

Первым в комнату вшагнул Генералиссимус Антон Ульрих, позвякивая обнаженной шпагой и грозно вращая глазами для устрашения персонала. За его спиной, словно тень инквизиции, бесшумно вырос свежеиспеченный князь Андрей Иванович Ушаков. А следом в покои вошла Маша — бодрая, собранная, с лицом директора, приехавшего принимать баланс у проштрафившегося филиала.

— Матушка-государыня! Сестрица! — дико вскрикнула Елизавета, бросаясь к ногам Маши и зарываясь лицом в соболиный подол её плаща. — Не виноватая я! Клянусь Петром-родителем, бес попутал! Это всё Долгорукий, старый хрыч, сулил корону! Не губите! Только не на Белое море! Я вязать не умею!

— Встаньте, Лизавета Петровна, — спокойно произнесла Маша, без лишних церемоний беря тридцатитрехлетнюю красавицу за локоть и усаживая её на софу. — Что вы на паркете валяетесь, как списанный неликвид? Отставить истерику. Никто вас треской кормить не собирается.

Елизавета всхлипнула, боязливо косясь на мрачного Ушакова: — Не… не сошлете? И дыбы не будет?

— В нашей торговой сети, Лиза, бессмысленные репрессии вредят репутации бренда, — Маша по-хозяйски оглядела роскошный, но запущенный будуар. — Если я вас сейчас закрою в монастырь, по всей Европе пойдут слухи, что новая администрация тиранит дочернее предприятие. Французы начнут лепить из вас великомученицу, а недобитые старые вельможи будут тайно носить вам сухари и снова мутить воду. Это постоянный риск кассового разрыва.

— А… а что же тогда? — затаила дыхание цесаревна.

— В бизнесе это называется правило вытянутой руки и поглощение конкурента, — отрезала Маша. — Оставлять такой ценный, но нестабильный актив, как дочь Петра Великого, без присмотра на другом конце города — крайне неэффективный менеджмент. Каждый заезжий коммивояжер вроде Шетарди пытается открыть через вашу подсобку враждебную точку. Поэтому с сегодняшнего дня Смольный филиал закрывается.

Маша подошла вплотную к Елизавете и взяла её за подбородок, глядя прямо в заплаканные, красивые глаза: — Вы переезжаете в Зимний дворец. Насовсем.

— В Зимний?! — опешила цесаревна.

— Именно. Негоже дщери Петровой мыкаться по чужим углам и сомнительным салонам, — голосом доброй, но очень строгой старшей сестры припечатала Маша. — Твое место во дворце, сестрица. Будешь жить в лучших покоях, прямо напротив моих апартаментов. Под моей личной охраной и ненавязчивым, круглосуточным аудитом князя Ушакова. Накормлена, одета в лучшие шелка, обласкана двором — но на глазах. 24 на 7. Чтобы ни один французский дукат и ни один мятежный князь к тебе даже на пушечный выстрел не приблизился.

Елизавета Петровна моргнула. До её сознания медленно доходило, что вместо каторги и ледяного монастыря её сажают в самую роскошную, золотую,