Только бы зеркало уцелело - Анна Викторовна Дашевская

смотрела, но поняла, что не запомнила ни произошедшего на экране, ни даже названия. Оставалось стоять у окна и смотреть на освещённую дорожку вокруг озера, серо-голубой лёд и черную полосу леса.

Макс вернулся часа через полтора, и на лице его была написана смесь удовлетворённости и сомнения в равной пропорции.

– Ну что? – встретила я его вопросом.

Он пожал плечами.

– А ничего нового. Господин Вильдгаард просмотрел запись несколько раз, очень эмоционально выразился насчёт этого гада, но школу не опознал. Вернее, сказал, что учился тот точно не в Альпах, скорее всего, не в Италии, и, вероятно, не в Штатах. Наверное, есть и какие-то экзотические страны, где обучают карвингу, но Клаус не смог их назвать.

– Ладно, я поняла. Как не знали мы ничего о человеке, сбившем маму, так и продолжаем не знать. Сядь, поешь, вон, нам суши принесли.

– Суши – это хорошо, правда, я поел у Клауса… А папа не звонил?

– Пока нет.

– Наберём сами? – не дожидаясь ответа, Макс схватил телефон и набрал номер.

Папа ответил почти сразу, словно ждал этого звонка.

– Как вы там?

– Мы нормально, как мама? Не пришла в себя?

– Пока нет. Но врачи сказали, что это ожидаемо, и до завтра можно не беспокоиться.

– А завтра?

– А что будет завтра, они пока не знают.

Мы договорились, что по приезде в Люцерн бросим вещи в отеле и сразу придём в клинику, пожелали друг другу спокойной ночи и распрощались. Не знаю как Макс, а я рада была, что мы не разговариваем в видеорежиме. Бодрый голос мне ещё как-то удавался, а вот сделать бодрое лицо вряд ли удалось бы. Брат отложил телефон и потёр глаза.

– Ну что, давай ложиться? – спросила я. – Завтра вставать рано…

– Погоди, я одну вещь хотел обсудить. Сядь, – сам он уселся напротив, взял мои руки в свои и посмотрел в лицо. – Ты понимаешь, почему я там бился с выяснением школы карвинга?

– Понимаю, – ответила я безжизненно. – Ты считаешь, что это человек из Ромеи.

– Да.

– Предположим. Но прошло четыре года, почему именно сейчас? Это уже не холодное блюдо получается, а полностью протухшее. И почему мама, а не кто-то ещё из нас?

– Не знаю. Но у отца есть контакт с кем-то там, в Ромее, и хорошо было бы его добыть.

Я пожала плечами.

– Мы уже вели расследование в чужом мире, и не слишком удачно, напоминаю. Если бы не чудо, никого бы мы не нашли. Теперь ты предлагаешь вести расследование в чужом мире на расстоянии?

– Почему нет? Ладно, не расследование вести, но хотя бы узнать, ведётся ли у них учёт использования зеркал? – Макс вскочил и заходил по комнате. – Ты же помнишь, Авгурион говорил, что зеркал мало, и не всеми можно пользоваться в любой момент. Помнишь?

– Помню.

– Ну вот! Кроме того, для активации зеркала нужен маг соответствующей специальности, фиг его знает, как он называется…

– Портальщик. Мессере Василиус говорил, что у него есть эта магия, причём появилась она много позже остальных.

– Значит, можно предположить, что портальщики – специальность достаточно редкая. Надо узнать, – заключил он и снова сел.

Я ушла в свою комнату, но долго не могла уснуть. Мысли крутились вокруг случившегося, и никак не получалось представить себе, как мы будем жить дальше.

* * *

К нашему появлению в клинике мама не очнулась. И к вечеру тоже.

И на следующее утро.

По лицу лечащего врача стало понятно, что в ближайшее время изменений ждать не приходится, и папа задал ему прямой вопрос.

– Доктор Фурно, мы должны считать, что это кома?

– Да. Слишком мало мы знаем об этом, вообще о мозге, но на мой взгляд…

– Доктор, пожалуйста, давайте без кружева. Какие-то ваши или наши действия могут повлиять на состояние Ольги?

Фурно пожал плечами.

– Зовите её. Считается, что тот, кто находится в коме, слышат происходящее вокруг. Переломы заживают хорошо, обследование не показывает никаких изменений в мозгу…

– Ясно. Спасибо.

Пробормотав что-то, доктор отошёл, а отец повернулся к нам.

– Что делать будем?

Мы с Максом переглянулись, и брат сказал осторожно.

– Будем звать, что ещё. Давай сейчас я пойду, а вы пока кофе выпейте что ли. Кать…

– А?

– Расскажи про записи.

– Само собой, – я фыркнула и сжала ему руку.

– Записи? – спросил отец, когда мы уселись в кафетерии с кофе и какими-то булками.

– Камеры вертолётной площадки, – пояснила я. – Они записали сам момент… катастрофы. И, пап, мы с Максом уверены, что это Ромея.

Конечно, пришлось объяснять на пальцах, потому что показать запись здесь и сейчас было невозможно, но отец всё понял моментально и как-то закаменел. Вот только что была в его лице даже растерянность, а тут весь собрался, потемнел… В общем, мне стало понятно, отчего с ним мало кто решается спорить в агентстве.

– Так… Ты поела?

– Да.

– Тогда пошли. Ты поговоришь с мамой, а мы с Максом кое-что предпримем.

Глава 16

Ну, вот он, результат их решений: я слышу даже сквозь тройные отельные окна оркестр и шум толпы, празднующей карнавал в пятьсот шестьдесят шестой раз. Три дня назад Макс с папой улетели в Москву, чтобы, по папиным словам, «обрубить все хвосты». Это означало, что дела в агентстве будут переданы на неопределённый срок отцову заместителю, а брат должен поехать в университет, чтобы оформить себе и мне академический отпуск.

Сегодня они должны вернуться в Люцерн.

Сегодня в клинике Святой Анны должны опробовать на маме ещё какой-то, совершенно инновационный метод выведения из комы. Доктор Фурно обещал позвонить мне сразу же, как только они получат результат – или не получат его.

Я сидела в кресле и гипнотизировала телефон, лежащий на коленях. Наконец он зажужжал, и я дёрнулась так, что аппарат слетел на пол, еле успела поймать. Звонил Макс, и голос у него был такой, что я поняла: до сих пор была ерунда, вот теперь – неприятности.

– Кать, папа ранен, – сказал брат. – Мы вышли из машины возле отеля, тут была толпа и… и в него откуда-то прилетел нож.

– Вы где? – выдавила я.

– Внизу… сейчас приедет скорая.

– Я бегу, дождитесь меня!

Сунув ноги в кроссовки, я уже на бегу натянула какую-то куртку из висящих у двери – потом оказалось, что мамину – и по лестнице слетела в лобби отеля. Не было у меня сил дожидаться неспешно ползущего лифта!

Холл был пуст, я растерянно огляделась.

Мне навстречу бросился швейцар.

– Мадемуазель Линецкая?

– Да-да. Где?..

– Я провожу вас, – повернувшись, он махнул рукой точно такому же высокому мужчине в сером цилиндре и пальто с пелериной, и повёл меня куда-то влево от холла, по широкому белому коридору, где в зеркалах отражались окна и заснеженный сквер за ними. Пришли мы в большую комнату, где я заметила только одно: диван, на котором лежал папа, и Макса, стоящего перед этим диваном на коленях.

– Где скорая? – развернулась я к швейцару.

– Уже подъезжает, мадемуазель, – поклонился он. –