Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Добрынин долго глядел на карандашную пометку, словно мог бы прочесть её как-то иначе. Сложил карту, и лицо у него сделалось учительское, строгое.

— Дым, значит… Так. Кухни перенесём в самый посёлок, к жилым дворам: пусть наш дым с ихним мешается, поди разбери, где солдатская каша, а где бабкина печь. Бельё тоже туда, к домам перевесить. Самолёт-то у них пропал, и пропал аккурат в этих местах. Искать будут, и к хутору ещё прилетят. А только движение у хутора немец, может, и приметил, да таких хуторов у него на карте чуть ли не сотня. Пусть-ка погадает. Пленного, карту и камеру сегодня же в штаб дивизии, с сопроводительной. Писать её будем вместе, товарищ снайпер. Подробно: и как сбивали, и кто стрелял, и что углядели. Камеру и карту давай сюда, до вечера полежат у меня. — Он принял трофеи, покрутил камеру в руке и хмыкнул. — Ишь, техника.

— Будем писать подробно, — кивнул я.

— И вот ещё что, Алексей Фёдорович. — Добрынин понизил голос, и тон его переменился. — За госпиталь спасибо. Тут ведь лежачих сколько. Случись налёт по палаткам, беды бы не обобрались.

Он крепко стиснул мне руку и ушёл дальше распоряжаться. А я остался посреди лагеря. Нога гудела, больше всего хотелось сесть. Ну и перекусить чего-нибудь…

Курсанты сдавали винтовки дежурному, и у оружейной землянки стоял гвалт. Делились впечатлениями. Но с каждым пересказом «Костыль» летел всё выше, а очередь его ложилась всё ближе, чуть не в сантиметре от бойцов.

— Да он прямо надо мной пулеметом прошёл! Я ему в брюхо глядел!

— В брюхо он глядел… По брюху и лупил, потому не попал, а надо перед носом. Как товарищ инструктор объяснял.

— А как он по нам резанул, а? Меня аж землёй умыло!

Гришка размахивал здоровой рукой, изображая поводку ствола. Архип трогал посечённую скулу и улыбался.

Двое курсантов у ложбины сворачивали мишенное хозяйство. Напоследок кто-то дёрнул верёвку, фанерный Геббельс в последний раз на сегодня выпрыгнул из ямы, и над стрельбищем прокатился смех: целиться в фанерного больше никому не хотелось.

Утром передо мной лежала в бурьяне дюжина легкораненых пехотинцев, приученных фронтом кланяться любому самолёту. К вечеру винтовки сдавала группа, принявшая свой первый снайперский бой и взявшая первого пленного.

Настоящую движущуюся цель им на сегодня, выходит, обеспечил противник. И таких целей у них будет еще очень много…

* * *

Из боевого донесения Военного совета Сталинградского фронта в Ставку Верховного Главнокомандования № 00128/оп.:

«Войска Сталинградского фронта активных боевых действий не ведут и закрепляются на прежних позициях. 62‑я армия занимает оборону на рубеже Рынок, рабочий поселок тракторного завода, заводы 'Баррикады» и «Красный Октябрь», северо‑восточные склоны Мамаева кургана, район вокзала Сталинград‑I.

В тыл противника отправлены партизанские отряды: Тормосиновского района — 21 человек, Нижне‑Чирского — 11 человек, а также диверсионная группа «Максим» в составе 8 человек…'

Тяжёлые шаги на лестнице услышали все разом. Кто-то спускался медленно и грузно, и о камень дважды звякнул металл.

— Огнемётчики, — глухо сказал Николай.

— Идут… — Ванька нервно сглотнул, перехватил свой ППШ поудобнее и добавил уже твёрже: — Танюша, ты за меня встань. Я уж как-нибудь…

Таня не тронулась с места.

В правой руке сержант сжимал «лимонку». Чеку он уже выдернул, и ладонь, прижимавшая рычаг к рубчатому боку, застыла от напряжения.

Шаги наверху затихли: спускаться дальше немцы не стали.

— Боятся, гады, — процедил сквозь зубы Ванька. — Ну, ближе. Ближе. Давайте. Шоб я вас выцелил!

Из лестничного пролёта ударила струя огня.

Переднюю комнату разом будто бы залило светом сотен ламп. Пламя плеснуло по полу и стене, вспыхнули деревяшки, и накатило густым чадом, будто нефть горела. В ту же секунду дохнуло таким жаром, что все трое отпрянули, насколько можно, и вжались в стену.

Струя оборвалась так же внезапно, как началась. Несколько секунд в переднем помещении только гудело пламя. Потом огнемёт ударил снова, ниже — по самому полу, и горящая смесь подтекла близко к их проёму.

Ванька высунулся и полоснул очередью по пролёту наугад. Сверху огрызнулись автоматом, пули заколотили по кладке.

Таня вжалась в стену. Ванька велел ей спрятаться за спину, а она стояла рядом, с наганом в руке, и об одном жалела: что так и не узнает, как там Лёшка. Вылечился ли. Отчего-то вспомнилось его лицо, улыбчивое, всегда такое уверенное и спокойное. Она ни разу не видела, чтобы это лицо искажал страх.

И тут Таня поняла, что у самой у неё зубы так и стучат.

«Я не боюсь! Я же комсомолка», — обозлилась на себя Таня. Заставила себя опустить заслонившую лицо ладонь и смотреть.

Третья струя легла ещё ниже. Огонь дотянулся до их поворота, лизнул кладку. Дым густел, ел глаза.

— Ещё одна струя, и нам конец, — сказал Николай глухо. — После пуска у него короткая передышка.

Он оглянулся на Ваньку и Таню через плечо. В отсветах занимающегося пожара лицо его было удивительно спокойным, будто он принял тяжелое решение и смирился с ним.

— Когда рванёт — постарайтесь выбраться… — он показал зажатую в руке гранату. — Меня не ждите… И это… Не поминайте лихом.

Гудящая струя огня ударила в переднюю комнату и оборвалась.

Николай метнулся вперёд вдоль стены. Пламя лизнуло полу ватника, но он не остановился. Добежал до лестничного поворота и швырнул гранату туда, откуда бил огнемёт.

Взрыв сотряс подвал. Граната угодила в огнемётный расчёт: баки их разорвало, горючую смесь облаком выплеснуло на лестницу, и всё там разом полыхнуло. Жар ударил по подвалу, огонь заметался по стенам и ступеням.

— Ложись!!! — Ванька сгрёб Таню и повалил на пол.

По потолку над ними прокатило валом жара и огня. Где-то на лестнице истошно заорали. Человек, кажется, не мог бы так дико кричать, срываясь в вой и визг.

Ванька лежал на Тане, прикрывая собой. От его ватника потянуло палёным, по спине пополз серый дымок.

— Ваня! Ваня, ты же горишь! На спину скорей!

Таня скинула с себя Морячка, Ваня перевернулся и заерзал спиной по полу, словно опрокинутый жучок. Затушил.

Крики наверху оборвались. Оттуда больше не стреляли.

Ванька сел. Лицо его почернело от копоти, и белки глаз на этом лице казались неестественно яркими. А по закопчённой щеке тянулась тоненькая светлая полоса.

— Живы, Таня…