Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Дело твоё, — Винтер забрал у Кесслера карты и принялся по-хозяйски тасовать. — А только пари ваше я запомнил. Ну что, ещё кон?

У стойки громко звякнули стаканы: буфетчик обслуживал новых гостей. Кто-то сменил пластинку, и граммофон завёл весёлый довоенный мотивчик из картины про красавчика Бель Ами.

Вечер в штабс-кантине, в общем, только начинался, и все надеялись забыть печальные разговоры о Катюшах и Призраках, когда дверь хлопнула, и по душному подвалу слегка потянуло холодком с улицы.

Вошли двое. Немолодой офицер в звании гауптмана, но весь подтянутый, а шинель, сидевшая на нём удивительно ровно, смотрелась слишком уж чистой для этого города. Он чуточку прихрамывал, и женщина, вошедшая с ним, придерживала его под локоть.

Разговоры в подвале заметно стихли. За ближними столами обернулись, и чей-то смех оборвался на середине. Все внимание переключилось на фрау.

Женщина была в тёмном пальто с воротником из чернобурой лисы и в фетровом берете, из-под которого выбивались тёмные волосы. Пальто можно было бы назвать безупречным, если только не замечать на манжете аккуратную штопку. Она неспешно проплыла между столами, будто под ногами не затоптанный подвальный пол в крошках и окурках, а паркет, и от всей её фигуры веяло чем-то из другого времени. Из мира, где не было ни развалин, ни мешков с песком на окнах. Знакомым, давно забытым и оттого притягательным вдвойне.

Гауптман помог ей с пальто — повесил на вбитый в стену железный крюк. Под пальто оказалось элегантное тёмное платье, эффектно подчеркивающее фигуру. Женщина села, достала из сумочки папиросу, вставила её в тонкий мундштук, и гауптман поднёс ей огонь раньше, чем она успела повернуть голову.

— Интересно, — тихо сказал Винтер и положил карты рубашкой вверх. — Вот тебе и Сталинград.

— Кто такая? — шёпотом спросил Мозер.

— Гауптмана видел пару раз, он из местной комендатуры. Бреннер, кажется. А фрау при нём не видел… — Винтер пожал плечами. — Такую я бы запомнил.

Мозер глядел, не скрывая интереса.

— Какая женщина… Таких и в Штутгарте поискать, не сразу найдешь.

— Она русская, — неожиданно сказал Ростовцев.

Сказал негромко, но за столом обернулись все трое.

— Брось, Казак, — не поверил Мозер. — С чего ты взял?

— Вижу.

— Русские такими не бывают, — авторитетно заявил Мозер. — Такими вот красивыми.

— Бывают. — Ростовцев украдкой скосил взгляд на посетительницу. — Вы просто не видели настоящих русских, благородного происхождения.

Шнапс к этому часу согрел и его: он выпил немного, меньше всех, но и этого хватило, чтобы в голосе прорезалось что-то, чего Ростовцев обычно себе не позволял.

На граммофоне сменили пластинку. Из раструба, сквозь шипение, поплыл низкий, глубокий женский голос: Цара Леандер неспешно и почти шёпотом обещала, что однажды непременно случится чудо.

Ростовцев поднялся.

— Эй, Казак, — предостерегающе сказал Кесслер. — Сядь. Это офицерская дама.

Ростовцев будто бы не услышал. Он пересёк комнату, остановился у стола гауптмана и щёлкнул каблуками.

— Господин гауптман. Разрешите пригласить вашу даму.

Бреннер поднял на него глаза и оглядел с головы до ног, задержавшись на ефрейторском шевроне.

— Не разре… — начал он.

— Один танец, Гельмут. — Женщина выпустила дым через мундштук. Голос у неё был грудной и необычно низкий. — Я не танцевала, кажется, тысячу лет. А ты со своей ногой мне не сможешь составить партию.

Бреннер поглядел на неё, потом на Ростовцева. Пальцы его выбили дробь на щербатой столешнице.

— Один, — сказал он, наконец.

— К чему и спорить. Погляди на него, Гельмут, — она погасила папиросу и поднялась. — Он же мальчишка. К кому тут ревновать?

И положила руку Ростовцеву на плечо.

Танцевали в узком проходе между столами. Ей было, пожалуй, лет под тридцать. Вблизи стали видны усталость во взгляде и красные, обветренные кисти рук, перчаток, что скрыли бы это, не было, и даже платье скрасить, кажется, не могло. Но держалась она словно аристократка.

— Я сразу понял, что вы русская, — тихо сказал Ростовцев по-немецки.

Женщина сбилась с шага. На полшага, не больше, и снова поймала такт.

— Вот как, — ровно ответила она. — Вы что же, сам русский?

— Русский. Так вышло: меня увезли ребёнком, я вырос в Берлине.

— А сюда зачем? Хотя к чему я спрашиваю… Я и так знаю ответ. «Служба». Он у всех нынче один.

— Все верно, служба. — Он помолчал. — К тому же это моя родина…

— Осторожнее, господин ефрейтор. За такие слова здесь не похвалят.

— Потому и говорю тихо. Только вам.

Уголки её губ дрогнули, и на одно мгновение изменились глаза. До этого улыбались только губы, красиво и ровно, будто нарисованные мастеровитым художником на маске, а теперь в лице мелькнуло что-то живое, и она тут же спрятала это, будто поймала себя на оплошности.

— Вы забавный, — сказала она, глядя ему за плечо. — В Берлине все так танцуют?

— В Берлине танцуют гораздо лучше. Простите, я немного выпил… И теперь танцую как земледелец из Мекленбурга.

Элеонора искренне и заразительно рассмеялась.

Этого Бреннер уже не выдержал. Он поднялся, тяжело, опершись ладонью о стол, пересёк проход насколько мог быстро и аккуратно взял Элеонору за руку повыше локтя. Музыка ещё играла.

— Довольно, — сказал он, остановив танец и настойчиво притянув женщину к себе. — Достаточно.

— Гельмут, ты ведёшь себя некрасиво, — нахмурилась Элеонора.

— Некрасиво? — Он наклонился к её уху. — Ты забываешь своё положение.

Ростовцев шагнул вперёд.

— Господин гауптман, простите, дама желает закончить танец…

— Не забывайтесь! — Бреннер повернулся к нему всем корпусом. — Кто вы вообще такой? Как вас в вашем звании сюда пустили? — Взгляд его упал на шеврон, потом на лицо. — А. Да вы, говорят, ещё и русский.

На слове «русский» гауптман едва заметно скривился.

— Так точно, господин гауптман. — Ростовцев стоял очень прямо, и голос его сделался тихим и вежливым. — Русский. Ефрейтор особой стрелковой команды. Снайпер.

— И что с того?

— Ничего, господин гауптман. Просто в этом городе лучше не наживать лишних врагов. Здесь и так слишком много винтовок и слишком мало безопасных улиц.

Бреннер перестал щуриться. Взгляд его на секунду метнулся к