Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Пауль Винтер, — представился он. — Пехота. Третий месяц здесь. Нашу роту перевели в резерв дивизии: меньше взвода от неё осталось, ждём пополнения.

Сели. Кесслер принёс от стойки бутылку и стаканы, Мозер щедро выложил на стол шоколад. Ростовцев сел с краю, к стене.

Пауль выкинул из колоды шестерки. Раздали. Скат пошёл неспешно, под слегка охрипший граммофон.

— Слышали новость? — Мозер сиял. Он вообще не умел скрывать настроение. — У Тракторного завода наши к Волге пробились! Фронт русских разрезан. Ещё нажать, и всё. К Рождеству, глядишь, дома будем.

Винтер разложил карты, поглядел в них и ничего не ответил.

— Что, или не рад? — удивился Мозер.

— Рад, — отозвался Винтер. — Только вы, господа, я вижу, новенькие здесь. Так я вам скажу: не спешите загадывать желание на Рождество.

— Это почему же?

— Потому что русских здесь не победить так быстро, как об этом пишут в наших газетах и вещают по радио. Я в августе тоже думал: месяц, ну полтора. Все так думали, кто сюда приезжал. — Винтер оглянулся на соседний стол и понизил голос: — Мне кажется, этих русских и сам фюрер недооценил.

Мозер поперхнулся шнапсом.

— Ты думай, что говоришь! Ты усомнился в дальновидности фюрера?

— А что я говорю? — Винтер спокойно поглядел на него поверх карт. — Фюрер далеко, а я здесь, и я не про политику говорю, юноша. Я говорю, что сам вижу.

— И что же ты видишь? — спросил с интересом Кесслер, вмешавшись в разговор.

Винтер отпил из стакана.

— Вижу вот что. Нам говорили: у Ивана ничего нет, одна пехота да танки, их броня слабее нашей, и неграмотные крестьяне разбегутся на все четыре стороны при первом ударе. А Иван все никак не разбегается. Иван дерётся так, будто ему всё равно, живой он будет или нет. В сентябре мы брали высоту в городе, так между собой её Мёртвой прозвали. Русские ее называют каким-то там курганом, кажется. Взяли. А вечером приполз наш ротный повар с термосом: каши рисовой на молоке притащил, на полную роту наварил. Ему подставляют котелки, он накладывает. И вот котелки кончились, а термос что же, почти полный остался. Как теперь помню, поглядел он на этот термос, сел на землю и заплакал. Крепкий был парень, наш повар…

За столом стало тихо. Пластинка кончилась, но иглу никто не переставил. Дойдя до последней канавки, та тихо шипела, отмеряя круг за кругом.

— Играем, — сказал Винтер.

Сыграли кон.

— А что пленные? — поинтересовался Ростовцев. — Говорят большевики все безграмотные, это правда?

Винтер забрал взятку и продолжил, не поднимая глаз от карт:

— Да и пленных тут мало, не столько, как на других фронтах.

— Не берёте в плен? — спросил Мозер.

— Почему. Брать-то берём. Только сложно взять русского в плен: не сдаются они, отстреливаются, пока вовсе не издохнут. А один раз ночью слушаем: поют. Всю ночь у них пели протяжно так и грустно, наши ещё смеялись, что Иван поминки свои отмечает. А под утро они на нас молча пошли. Абсолютно молча, во весь рост, будто призраки, и не кричали даже своего истошного «ура». Будто уже умерли и хотели нас забрать с собой… туда… Я после этого неделю спал, парни, скверно. — Он усмехнулся одними губами. — А за нашими позициями через месяц выросло целое поле деревянных крестов.

— Всякий фронт страшен, — заметил Кесслер. — Я слышал похожее про Верден от нашего фельдфебеля.

— Может быть. Только ваш фельдфебель много лет Верден забыть не может, верно? Вот и я этого города не забуду. — Винтер повёл рукой. — А слышали вы, камрады, как играет «сталинский орга́н»?

— Что ещё за орга́н? — не понял Мозер.

— Русские реактивные миномёты. Когда идёт залп, сначала воет воздух, а потом земля встаёт дыбом. Лежишь, вжимаешься в эту проклятую землю и молишься, хоть сроду не молился. А русские называют их «Катюшами». Женским именем… После одного такого концерта я хоронил приятеля. Врач насчитал в нём три десятка осколков. — Винтер аккуратно положил карту. — Так что вы пейте, парни, пейте. Шнапс тут хороший, а на Рождество не загадывайте. Наверняка не все его смогут встретить.

Мозер нахмурился, но перебивать не стал.

— Мрачный ты человек, Винтер, — сказал он, наконец.

— Я не мрачный. Просто я здесь третий месяц… Ваша сдача. Кстати, камрады, а вы-то сами откуда? — Он неторопливо оглядел всех троих. — Стрелки, что ли? Из этих, сверхметких?

— Мы… — начал Мозер.

— Хайнц, — ровно сказал Кесслер.

— Да брось, Лотар! — Мозер говорил уже громче прежнего и, наливая, неловко плеснул шнапс мимо стакана. — Что тут скрывать, когда он сам всё разглядел? Да, стрелки. Особая команда. И прибыли мы за одним человеком. За русским снайпером. Его тут зовут Призраком.

— Ты слишком много пьёшь, Хайнц, — сказал Кесслер.

— Про Призрака здесь и так вся армия знает!

Стало вдруг тихо, ближние головы повернулись к их столу. Винтер снова отставил свой стакан.

— Вот как… Стало быть… За Призраком…

— За ним! — Мозер стукнул стаканом о стол. — Вот только вопрос, кому из нас повезет всадить в него пулю первым…. — Он многозначительно кивнул на Кесслера.

— А вот это уже пахнет пари, — оживился Винтер.

— Пари! — подхватил Мозер. — Лотар! Ставлю месячную долю шнапса и сигарет: Призрак мой. Я его первым возьму на перекрестие и…

Кесслер неторопливо собрал карты и подровнял колоду о стол.

— Принято, — сказал он. — Месячная доля. И ещё одно условие: проигравший при всей группе скажет победителю в глаза, что тот является лучшим стрелком вермахта. — Он поднял на Мозера спокойные светлые глаза. — Шнапс забудется. А такое признание не забывается.

— Идёт! — Мозер хлопнул ладонью по столу. — Винтер, ты свидетель.

— Свидетель, — согласился Винтер и повернулся к Ростовцеву, который за весь вечер не сказал и десяти слов. — А ты что же? Твои камрады русскую голову делят, а ты в стороне. Не с ними?

Ростовцев отодвинул стакан. Шнапса в нём не убыло и наполовину.

— Нет, — сказал он. — Не с ними.

— Отчего так? Боишься проиграть?