Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— Вы… смеете мне угрожать?

— Никак нет. Совет, господин гауптман. Я здесь недавно, но уже понял: Сталинград никому ошибок не прощает.

— Господа. — Элеонора шагнула между ними прежде, чем Бреннер успел ответить. Улыбка, та самая, из-под кисти художника, вернулась на её лицо мгновенно, и живого в ней уже не было ничего. — Гельмут, вы меня привели сюда отдохнуть от войны, а не смотреть её продолжение. Закажи лучше вина, будь любезен. А вам, господин ефрейтор, спасибо за танец. — Она повернулась к Ростовцеву, и на короткое мгновение улыбка с её лица ушла совсем.

Зато в глазах осталась искорка.

Элеонора пошла к столу, не оглядываясь, и Бреннеру не осталось ничего, кроме как пойти следом: у стойки он спросил вина, и буфетчик потянулся за бутылкой слишком торопливо, не поднимая на гауптмана глаз.

Ростовцев вернулся за свой стол. Винтер молча налил ему шнапса, подвинул стакан и покачал головой.

— Ты либо очень храбрый, либо очень глупый, — сказал он. — Бреннер ведь чин из комендатуры. Такие ничего не забывают.

— Пусть, — сказал Ростовцев.

Он залпом выпил стакан.

Цара Леандер допела про своё чудо, игла зашуршала, и пластинку снова никто не спешил менять. Тянуло папиросным дымом, и, глядя поверх столов сквозь этот дым, Ростовцев готов был поклясться, что Элеонора, пусть один раз, со странным выражением на прекрасном усталом лице посмотрела в их сторону.

Глава 13

Хутор Цыганская заря

Утро в госпитале началось как давно заведено: сначала мы передавали друг другу градусник, стряхивая с величайшей аккуратностью, потом обход, выслушивание жалоб.

Нога моя шла на поправку очень даже споро. На перевязке врач помял пальцами мышцы вокруг затягивающейся раны, хмыкнул с притворным недовольством и объявил, что таких, как я, надо выписывать за нарушение госпитального режима: рана, мол, заживает быстрее, чем положено по науке, и подрывает, дескать, его врачебный авторитет.

— Кхе! — отозвался в перевязочной с соседней скамьи Петрович. — Так у снайпера и заживление снайперское. Прицельное.

После перевязки я вернулся в палатку. Только собрался объявить о сборах на занятия, как снаружи послышались шаги. Полог откинулся, и вошли двое: Добрынин с планшетом на плече, а за ним командир медсанбата, немолодой военврач второго ранга, которого мы, видели обычно издали да мельком.

— Внимание! — гаркнул кто-то у входа.

Палатка зашевелилась, ходячие поднялись у коек.

— Вольно, вольно, товарищи…. — махнул рукой военврач. — А кому лежать положено, тот пусть и лежит.

Добрынин прошёл в середину палатки, остановился напротив меня и посмотрел с официальным прищуром, я на всякий случай одёрнул госпитальную пижаму, будто ее можно было разгладить и подтянуть, как гимнастерку.

— Красноармеец Сотников.

— Я, товарищ батальонный комиссар.

— Приказ… — В усах Добрынина пряталась улыбка. Он расстегнул планшет и достал лист. — Слушайте, товарищи…

В палатке стало тихо. Только у дальней стенки поскрипывала койка: Гришка, забыв про свою ногу, выворачивался так, чтобы всё видеть.

— Выписка из приказа по вашему полку, по строевой части, — Добрынин поднял лист и стал читать учительским своим голосом: — Параграф второй. Красноармейца стрелковой роты Сотникова Алексея Фёдоровича назначить на штатную должность снайпера роты с одновременным присвоением воинского звания «ефрейтор». За проявленные инициативу и хладнокровие, умелое руководство сосредоточенным винтовочным огнём, обеспечившим уничтожение самолёта-разведчика противника, объявить благодарность и представить к награждению нагрудным знаком «Снайпер». — Он опустил лист. — Подписано командиром полка. Выписка поступила вчера в адрес медсанбата.

Добрынин сложил бумагу и посмотрел на меня поверх неё.

— Вот так, товарищ Сотников. По делу ты снайпер давно, а по полковым бумагам до сих пор стрелком числился. Непорядок: штатному снайперу, в соответствии с майскими изменениями, звание «ефрейтор» положено сразу. Наше донесение про сбитого «Костыля» ушло в штаб дивизии, оттуда в твой полк. Командир полка бумаги, как видно, поднял и недогляд исправил. — Он выпрямился. — Поздравляю с присвоением воинского звания, товарищ ефрейтор.

Он протянул руку и стиснул крепко мою ладонь.

— Служу Советскому Союзу! — отозвался я.

— Ну, а это от нашего хозяйства. — Военврач шагнул вперёд и подал мне маленький бумажный свёрточек. — Каптенармус расстарался.

В свёртке лежала пара новеньких ефрейторских полевых петлиц.

— Пришить, к сожалению, некуда, — развёл руками военврач. — Гимнастёрка твоя лежит в каптёрке, а на госпитальной пижаме петлиц не положено. Но ты береги. Выпишешься, наденешь. Ну, а знак свой, думаю, в полку получишь.

Официальная часть закончилась.

— Давайте-ка сюда. — Тётя Глаша уже, оказывается, некоторое время стояла в проходе, а откуда взялась, никто и не заметил. — Старые петлицы отпорю, эти прилажу. Выпишешься — сразу при новом звании выйдешь.

Палатка одобрительно загудела, все меня поздравляли, хлопали по плечу, каждый норовил пожать руку. Гришка сиял так, будто звание дали ему самому.

— Кхе! — Петрович поднял палец, и по этому пальцу вся палатка поняла: сейчас скажет. — Ефрейтор, стало быть… Оно дело хорошее. Только вот что я вам скажу, товарищ Сотников. У немцев тоже один ефрейтор имеется. Главный ихний.

— Это который? — простодушно спросил молодой боец у входа.

— Который Гитлер, — отчеканил Петрович. — Он в ту войну до ефрейтора дослужился, да так ефрейтором и остался. Хоть и в канцлеры вылез.

Палатка притихла, поглядывая то на Петровича, то на меня.

— Ну что ж товарищи… — сказал я. — Ефрейтор на ефрейтора. Вот и поглядим, чей крепче окажется.

— Наш! — загалдела палатка вразнобой, и смех грянул такой, что в полог заглянула сестра: проверить, не случилось ли чего.

— Ладно, ефрейтор Сотников, — сказал Добрынин, когда палатка угомонилась. — Расти дальше. Звание тебе впору: ефрейтором ставят того, кто не только сам умеет, но и другого бойца обучить может. Курсы твои живут? Вот и продолжай.

Он кивнул и вышел вместе с военврачом. А тётя Глаша забрала свёрточек с петлицами и удалилась в каптёрку, ворча на ходу, что иголка у неё одна, ниток в обрез, а обмывать звание она не даст никому, пусть и не думают некоторые, потому как режим должен быть.

Уже вечером она принесла гимнастёрку — пока что, правда, только показать. Новые петлицы сидели на выцветшем воротнике ровно, будто там и были, только выделялись свежим сукном.

— Любуйся, ефрейтор. А надевать до выписки не