Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

Наибольшую опасность представляет не место, а регулярность. Постоянная частота, постоянное время, постоянная периодичность образуют распознаваемую картину, которая накапливается в журналах наблюдения независимо от того, определено местоположение или нет.

Отдельно: индивидуальная манера работы ключом устойчива и опознаётся на слух обученным радистом. При смене позывного и частоты почерк остаётся прежним.

Вывод. В настоящее время максимум, что может быть установлено при перехвате вашего сеанса, — направление. Юг.

Что же… Беспокоиться пока не о чем, можно обмениваться телеграммами в режиме диалога.

Это было хорошее решение, и я даже повеселел.

А потом сообразил, о чём он спросит в первую очередь, — и повеселел куда меньше.

Потому что у него сейчас по-настоящему горит одно.

Лаваль.

Я взял газету и перечитал подвал уже медленно, с карандашом.

Итак. Через две недели в Москву приезжает премьер и министр иностранных дел Франции. Договор о взаимной помощи будет подписан ещё до его приезда, в Париже. И договор этот — филькина грамота.

В нём нет военной конвенции, это и есть главная проблема, которую я уже успел объяснить Сталину. В соглашении нет ни слова о том, какие войска, куда, в какие сроки и кто кем командует. Есть взаимная помощь вообще, помощь в принципе, помощь в прекрасном будущем.

В нём нет автоматизма. Помощь оказывается не сразу, а после процедур — разбирательства, консультаций, а если повезёт, то и Лиги Наций, которая к тому времени уже никому не указ.

И в нём отдельно оговорено, что французы не обязаны помогать, если это войдёт в противоречие с их обязательствами перед восточными соседями Союза. То есть перед Польшей и Румынией. А любая наша война с немцами пойдёт через Польшу и Румынию, потому что общей границы с Германией у нас нет.

Складываем. Договор, по которому никто ничего не должен, никогда и ни при каких обстоятельствах.

Значит, вопрос у него будет не про подпись. Подпись поставят второго мая, я сам ему эту дату назвал ещё в марте, и отменять уже нечего: послу, Литвинову даны указания, всё катится.

Вопрос у него будет про то, что с этой бумагой делать дальше.

Как заставить их дописать протокол о сроках ратификации. Как вытянуть приложение по военным вопросам. Как превратить обязательство вообще в обязательство конкретно.

И честный ответ на этот вопрос — никак.

Никак, потому что Лаваль едет не за этим.

Я встал и прошёлся по комнате.

Лавалю не нужен союз с нами. Лавалю нужна карта в руках, чтобы торговаться с Берлином. Он и говорил это почти открыто: подписываю с русскими, чтобы иметь больше преимуществ, когда сяду разговаривать с немцами.

Смотрите, господин рейхсканцлер, у меня теперь Москва за спиной. Хотите, чтобы её там не было? Давайте обсуждать, что вы мне за это дадите.

Ключевой вопрос звучит так — зачем Лаваль едет в Союз. Раз уже договор подписан и у него есть козырь. И это тоже было в справке. Едет он потому, что дома у него своя война. Французские коммунисты — сила серьёзная, и все эти годы они вели кампанию против собственной армии: против военных кредитов, против двухлетней службы, против призыва. Не служите, не голосуйте за оружие, долой империалистическую военщину. Правительство их давило, они давили в ответ.

А теперь представьте, что французский коммунист открывает газету и читает, что товарищ Сталин лично одобряет заботу Франции об укреплении её обороны.

Всё. Кампания кончилась в тот же день. Не потому, что их переубедили, а потому, что переубеждать больше некого. Для них Москва — не мнение, для них Москва — это инстанция.

Лаваль получает то, чего не могли добиться ни его полиция, ни его пресса, ни его парламент. Одной чужой фразой он разоружает собственную оппозицию слева и получает голоса за военный бюджет.

И платить за это он не собирается.

Вот тут я и сел обратно.

Потому что понял, что у Сталина на руках, если разобраться, не так уж и пусто.

Фраза про французскую оборону не стоит ему ни копейки. Она ничего не отнимает, ничем не связывает и вообще ни на что не влияет внутри страны. А для гостя она стоит дороже всего договора.

Это идеальный товар: даром достаётся, дорого продаётся.

И вот тут возникает единственный ход, который вообще возможен в этой ситуации.

Не давать её сразу.

Пусть попросит. Пусть попросит второй раз. Пусть объяснит, зачем. И в ответ — маленькая встречная просьба: протокол о сроке ратификации. Или хотя бы консультации между штабами, без обязательств, просто консультации, просто чтобы люди познакомились.

Он откажет.

Почти наверняка откажет, я это знал заранее, и Сталин это поймёт часа через два после начала разговора.

Но вот тогда всё и становится ясным.

Потому что одно дело — подозревать, что союзник пустой. И совсем другое — проверить это на конкретной просьбе в конкретный день и получить конкретное «нет».

Подозрение стоит ноль. Проверенный отказ стоит года планирования.

Если Франция не будет воевать за нас ни при каких обстоятельствах — значит, не надо строить оборону в расчёте на второй фронт. Значит, всё, что есть, идёт в свои моторы, своё топливо, свою связь. Ровно туда, куда я и просил в прошлый раз и на что Молотову жалко валюты. Который и так кот наплакал.

А главное — если единственный союзник в Европе оказался бумажным уже в тридцать пятом, то мысль о том, чтобы когда-нибудь договориться с немцами напрямую, перестаёт быть немыслимой.

Я даже поморщился, когда до этого додумался.

Потому что помнил, чем всё кончилось в августе тридцать девятого, и не был уверен, что хочу подтолкнуть его к этому на четыре года раньше.

Но был и ещё один резон, и он для меня был главным.

Всё это проверяется через две недели.

Сталин просил мелочь, лишь бы точную. Он получит не мелочь. Он получит поведение человека, который ещё не выехал из Парижа: с чем приедет, чего попросит, как ответит на встречное предложение и чем всё кончится.

И если это сойдётся — а это сойдётся, — дальше меня будут слушать иначе.

Глава 19

ТИЗ у меня был уже неделю, но по-настоящему я его распробовал только по дороге в Одессу.

Машина оказалась новая, тридцать пятого года, из первой таганрогской партии — одноцилиндровая шестисотка, шестнадцать с половиной сил, коляска отдельно, в углу, под чехлом. Коляску я брать не стал, зачем она мне?

И правильно сделал.

Первые километры из Тирасполя в Одессу я ехал как дурак. Знание в руках лежало готовое, пальцы сами находили рычаги, но само тело этому знанию не верило и всё время пыталось переспросить. Ничего подобного у меня не было ни с рукопашкой, ни со стрельбой. Похоже, тут разрабы не доработали.

Особенно бесила коробка передач: рычаг у ТИЗа стоит справа на баке, кулиса с пазами, и переключаться