Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

На первом этаже располагался просторный зал для приёмов и совещаний, а также комната для работы. На втором – личные покои головы городской стражи.

В густой тьме Иван заметил у входа в здание десятника. Перед ним, выстроившись в ряд, замерли люди – обычные горожане, не менее дюжины. Приблизившись, глава стражи окинул их суровым взглядом.

– Кто это?

– Задержаны сегодня согласно твоему распоряжению, – пояснил десятник. – Распространяли неправды против Великого князя.

Иван молча кивнул.

Простые радоградцы – мужчины и женщины разных возрастов – стояли молча, опустив глаза. Их худые, осунувшиеся фигуры выдавали крайнее изнеможение. Возможно, задержанные не ели уже несколько дней. Некоторые тихо всхлипывали, на лицах виднелись свежие следы побоев.

Сделав несколько шагов вперёд, командующий остановился напротив мужчины преклонного возраста, одетого в грязное серое рубище, явно не по погоде. Тот не смотрел на Ивана – его седая голова тряслась, то ли от холода, то ли от страха.

– Этот что сделал?

– Еремей Титюхин, – доложил десятник. – Попрошайка. Выкрикивал, что голод в городе – вина князя. Говорил, что он, государь, проклят Владыкой.

Преступник не пытался оправдаться. Втянув шею в плечи, он тихо всхлипывал, не поднимая глаз. Укоризненно покачав головой, Иван сделал ещё шаг и остановился рядом с женщиной средних лет, в испачканной, но добротной одежде.

– Авдотья Гришникова. В разговоре со знакомой проклинала Великого князя. Заявляла, будто он виноват в начавшемся море. Схвачена после того, как её соседка донесла страже – за что была вознаграждена бутылью воды.

– У меня умерла грудная дочка, Степанидушка, я была не в себе… – запричитала женщина, полными слёз глазами глядя на Ивана.

– Молчать! – рявкнул он, не дослушав.

Не обращая внимания на мольбы, командующий сделал ещё шаг, к следующему задержанному.

– Это Тихон Сывырьев. Пытался украсть паёк у дозорного. Когда был пойман, выкрикнул, что городская стража – псы кровавого захватчика Роговолда.

– Моя жена и сын умирают от голода. Отпустите ради Зарога… – взмолился Тихон, худой и высокий мужчина, едва стоящий на тонких, как спицы, ногах.

– Закрой рот! – грубо оборвал его Иван и, для убедительности, несильно ударил ладонью по уху.

Преступник вздрогнул всем телом, пошатнулся и рухнул на землю. Смерив его презрительным взглядом, голова стражи прошёл вперёд ещё немного.

– Эта женщина говорила детям, что придёт добрый князь вместо Роговолда и накормит их, – бесстрастно доложил десятник. – Соседи услышали и донесли.

– Это неправда! – истошно закричала она. – Эти сволочи – родня моего покойного мужа! Они просто хотят отобрать мою избу!

– Где её дети? – обернувшись к десятнику, спросил Иван.

– Их не брали. Остались в хате. Может, отправить кого?

– Куда?

– За мальцами. Помрут ведь одни.

– У тебя есть лишняя еда? – холодно осведомился командующий.

– У меня? – растерянно переспросил дружинник. – У меня нет.

– Тогда и говорить не о чем. С этими понятно, – отвернувшись от задержанных, заключил Иван. – Всех повесить на Торговой площади в назидание. Глашатай пусть в течение дня выкрикивает их преступления, чтобы другим было неповадно.

Командующий резко развернулся на каблуках и быстрым шагом вошёл в терем под жалобный вой осуждённых.

Попав сюда впервые, мужчина был удивлён простотой обстановки. Ни дорогих вещей, ни искусно сделанной мебели – лишь грубые лавки да неказистые столы. В Каменце голова стражи был уважаемым вельможей, но в Радограде он, казалось, ничем не отличался от обычного горожанина. Видимо, предшественника – Ростислава – удобства вовсе не заботили.

Теперь внутреннее убранство жилища изменилось. На стенах висели яркие гобелены с изображением Радони. На столах блестела серебряная посуда. Роговолд лично распорядился обустроить это место – слуги принесли вещи из опустевших княжеских покоев, ранее отведённых княжичам.

Иван прошёл по коридору и, войдя в рабочую комнату, сел за дубовый стол, погрузившись в чтение донесений, разложенных перед ним. Даже тут, за толстыми каменными стенами, он слышал стоны и плач задержанных.

Ничего нового. В последнее время, этот звук неизменно сопровождал каждый его вечер.

Голова городской стражи давно привык к подобным сценам. Они не вызывали в нём ни раздражения, ни жалости. Иван воспринимал насилие как неотъемлемую часть жизни каждого человека.

Он вступил в дружину в четырнадцать лет и к своим тридцати повидал многое: смерть, кровь, пытки – всё. Он научился не замечать чужих страданий. Всегда кому-то будет плохо, и лучше, если мучения падут на плечи таких вот болтунов, неспособных держать язык за зубами. Они никчемны и уйдут незаметно – как и жили.

О чём тут сожалеть?

Сердце Ивана давно очерствело. Он не видел в этих людях мужчин и женщин с именами и фамилиями. Они были для него лишь безликими тенями, представляющими угрозу их с князем общему делу. Для себя глава стражи давно сделал выбор между сожалением и верностью. Он был предан своему долгу и готов был защищать город любой ценой, не испытывая сочувствия к тем, кто не разделял его преданности Роговолду.

Командующий считал, что смерть – это нечто обыденное, часть естественного хода вещей. Ничего значительного в ней нет. Люди часто думают, что их жизнь – это что-то важное. Что она не может оборваться просто так, из-за какой-нибудь мелочи. Например, случайно брошенной фразы.

Они считают, что раз у них отнимают самое дорогое – их жизнь – то на это должна быть веская причина. По их мнению, даже произойти это должно как-то значимо – грянуть гром, разверзнуться небеса или случиться что-то в этом роде. Мир обязан как-то оплакать их уход! Чем-то отметить его, не омрачать холодным безразличием.

Но когда палач накидывает им на шеи петлю – они видят, что ничего не меняется. Голуби всё так же гадят на крыши, прохожие, бредущие по своим делам, даже не сбавляют шага, чтобы посмотреть им в лица, запомнить их. Стоя на пороге смерти, люди очень расстраиваются, понимая, как были неправы, мня себя хоть сколь-нибудь важными для мира. Разочарование, самое большое в их жизни, будоражит и отрезвляет каждого. Жаль лишь, что оно приходит так поздно, когда ничего уже нельзя изменить. Знай они заранее о том, как буднично будут погибать – вели бы себя осторожнее.

Иван же таких иллюзий никогда не питал. Он отдавал себе отчёт в том, что таких, как он, обычных радонцев, уже было множество и будет ещё множество. И все они, даже те, кто красивее, сильнее и умнее его, всё равно однажды окончат свой земной путь. И далеко не каждая смерть