Герой Кандагара - Михаил Троян

Я даже моргнуть не успел. В животе взорвалась жгучая, сковывающая всё тело боль. Воздух вырвало из лёгких с хрипом. Я согнулся пополам, не в силах вдохнуть. И мир поплыл перед глазами.

Они мгновенно заломили мне руки за спину, болезненно вывернув суставы, и в таком согнутом, полузадушенном состоянии потащили к машине. Втолкнули на заднее сиденье, пригнув голову. Дышать нормально не получалось. Каждый вдох отзывался спазмом и срывался в короткий, хриплый кашель. В ушах звенело, а в груди пылал огнём тот самый точный, беспощадный удар.

Русый достал рацию:

− Он у нас, выходи!

Чернявый прыгнул за руль, а русый присел возле меня. Тип в костюме уже ждал на углу дома возле нашего подъезда.

Он сел на заднее сиденье с другой стороны, посмотрел на меня насмешливо:

− И долго мы бегали? Ой как долго!

Я уже немного пришёл в себя. Лучше сейчас молчать. И быть партизаном.

− А теперь у тебя дверь выбита! − как бы сочувствующе продолжил он.

− А не разворуют квартиру? – наконец выдавил я из себя.

− Да я пошутил, − он усмехнулся. − Не успел выбить!

Если разобраться по факту, с рациями и таким количеством оперы идут на задержание серьёзных преступников. И это меня совсем не радовало.

Задний салон у Волги оказался на удивление просторным и широким по сравнению с жигой. Можно даже сказать, что это не сиденье, а диван.

В моём положении лучше всего сейчас молчать, не задавать вопросов. Когда узнаю, что мне шьют, тогда и буду строить тактику разговора.

Мы ехали к горотделу. Волга плавно скользила по знакомым улицам, как ладья по реке. Вот проплыл за окном райотдел, коробка из серого силикатного кирпича, вот мелькнула аллея каштанового парка, где я вчера швырнул в траву трофейные часы. На руке сейчас мои, дешёвая Электроника, так что формально я при часах. И очень радует, что при своих.

Меня везли туда, откуда всего несколько дней назад увозили. Только сейчас я ехал с леденящей душу безысходностью под рёбрами. И вернусь ли я оттуда обратно в свой дом, к своему дивану? Большой, очень большой вопрос.

Но главная загадка висела в воздухе гуще смога: что же мне сейчас предъявят? А предъявить, чёрт возьми, есть что, если заява была написана. Всё висит на волоске.

Рассмотрел ли тот парнишка с фонариком, которому я на ходу вправил массажистским кулаком ухо, мой фингал под глазом и эти самые красные мои белки? Если рассмотрел, то сможет опознать и тогда пиши протокол… пиши: всё пропало, конец сказке.

А может, рыло в пуху уже у кого-то из нашей, с позволения сказать, шайки-лейки? Взяли, посадили под лампу… И они тут же, рыдая, вспомнили, что я их лучший друг и соучастник всех грехов.

Или ещё страшнее: вдруг кто-то из противников по недавней массовой драке вдруг скоропостижно помер. А на такое дело нужен живой, желательно уже пойманный козёл отпущения. Картины в голове рисовались одна радужней другой. Сплошные перспективы, каждая мрачнее и беспросветнее.

Внезапно машина, не доезжая пары кварталов до знакомого здания горотдела, свернула в узкий, грязноватый проулок, забитый хозяйственными постройками и штабелями старых шин. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в пустоту. Это был нехороший знак. Совсем нехороший.

Волга резво проскочила дворы и, сделав резкий поворот, уткнулась в высокий кирпичный забор цвета запёкшейся крови. Это не было похоже на типовое здание милиции. Забор был глухим, без щелей. Над ним виднелась серая двускатная крыша. С правой стороны забора массивные, облезлые металлические ворота. Они были настолько тяжёлыми и неподъёмными на вид, что казалось, их не открыть без лебёдки. На крыше торчали несколько антенн разной длины и толщины. Одни, как спицы, другие, толстые, в спиральной изоляции. Никаких вывесок. Только номер дома, стёртый временем почти до нечитаемости.

Водитель крутанул руль, и машина подкатила не к центральным воротам, а к боковым, почти невидимым в заборе. Они были выкрашены и разрисованы под кирпич. Как по волшебству, они открылись изнутри.

В проёме стоял мужчина в обычном тренировочном костюме, с прямым, слишком собранным взглядом и квадратной челюстью. Он молча кивнул русому, его глаза безразлично скользнули по мне, и ворота захлопнулись за нами.

Мы въехали в небольшой, выметенный до чистоты асфальтовый двор. Справа гаражный бокс. Прямо перед нами трёхэтажное здание из тёмно-красного кирпича, с высокими узкими окнами, многие из которых на первом этаже были защищены коваными решётками с незамысловатым узором. Всё было поразительно тихо. Не слышно ни машин с улицы, ни голосов, только хлопнувшая где-то дверь и далёкий гул генератора.

Меня вытащили из машины. Руки уже не так болели, но дыхание всё ещё сбивалось. Чернявый крепко держал меня под локоть. Мы прошли мимо дежурного у входной двери и двинулись по длинному, слабо освещённому коридору. Пол был выложен казённой буро-зелёной плиткой, стены окрашены масляной краской в два цвета: снизу − тёмно-зелёный, выше бежевый.

Из-за некоторых дверей доносился приглушённый разговор, за одной кто-то громко, монотонно чихал. Мы миновали комнату с копировальным аппаратом, и стенд с пожелтевшими инструкциями по гражданской обороне. Ну уж тут я стенды ломать не буду.

Наконец, они открыли одну из одинаковых тёмных дверей. Сняли наручники и втолкнули меня внутрь. Это была маленькая комната без окон. В центре красовался стол, привинченный к полу, и два стула, тоже неподвижных. На столе массивная пепельница из мутного стекла и мощная лампа под зелёным абажуром, направленная на пустой стул. Дверь с обратной стороны обита дерматином, на ней выделялся глазок.

− Жди, − коротко бросил чернявый. Дверь закрылась, и я услышал щелчок замка. Не громкий, но отчётливый.

Я остался один. Тишина была утомительной, в ушах начал нарастать звон. Сел на стул у стены, он скрипнул. Минуты шли, каждая растягиваясь в вечность. Я смотрел на сколы на краю стола, на пятно от чего-то тёмного на линолеуме.

Это не какие-то бандиты или жулики. Это организация. Только непонятно, может, это пытальня розыска?

Внезапно дверь открылась. Вошла женщина лет тридцати. Она была не просто красивой. Ухоженная, с аккуратной стрижкой, в строгой, но хорошо сидящей кофте и юбке. В её манерах не было ни капли милицейской угловатости.

− Что будете пить? Чай или кофе? − спросила она ровным, почти светским тоном, как официантка в хорошем ресторане.

Я остолбенел. Мозг, сжатый в тисках страха и ожидания, на секунду отказался понимать.

− А что, меня