Герой Кандагара - Михаил Троян

По пути домой ноги сами понесли меня в продовольственный. Магазин встретил меня знакомым гулом холодильников, запахом колбасы и хлеба. За прилавками, отделёнными от народа деревянными прилавками и витринами, двигались усталые продавщицы белых халатах. На полках царство стекла и жести: трёхлитровые банки с огурцами, зелёный горошек. В витрине холодильника тускло поблёскивали бруски масла, батоны колбасы Докторская и Чайная, куски розоватого мяса на бумаге. Я скользнул взглядом по ценникам, автоматически сверяя с карманным капиталом: чёрный хлеб четырнадцать копеек, белый кирпич двадцать. На кондитерской полке красовались знакомые пирожные: воздушные лебеди из безе, песочные кольца. Простое кольцо четырнадцать копеек, а с ореховой крошкой уже двадцать две.

Почему бы и нет? Это ж не сигареты, – пронеслось в голове. Я купил одно песочное кольцо с орехами.

Пока я решал, взгляд мой скользнул в угол за прилавком. Там, рядом с весами для конфет на развес, стоял знакомый каждому с детства предмет – горизонтальный морозильный ларёк. Он был похож на белый металлический саркофаг, покрытый мелкими царапинами и следами от подносов. Гул его мотора, низкий и ровный, был едва слышен под общим шумом магазина. Его крышка была плотно закрыта. Никакого намёка на товар – только эта суровая, холодная коробка, обещающая внутри зимнюю сладость.

−Девушка, а мороженое есть? – спросил я продавщицу, которая как раз отпускала кому-то селёдку.

Она, не глядя на меня, кивнула в сторону ларца:

− Есть. Вам какое?

Я сделал шаг ближе.

− А почём?

Она отвесила селёдку, вытерла руки о тряпку, и подойдя к ларцу, положила на его крышку ладонь, будто проверяя температуру. Её голос зазвучал как заученная скороговорка:

− Пломбир двадцать, сливочное – тринадцать. Плодово-ягодное по семь. Эскимо двадцать две.

− Дайте два пломбира, пожалуйста.

Только сейчас она взялась за ручку на торце ларца. Раздался негромкий щелчок. Крышка, тяжелая, на толстых петлях, откинулась. Из раскрывшейся пасти тут же вырвалась струя ледяного воздуха, и поползла вниз.

Внутри ровными рядами лежали брикеты в знакомой молочного цвета бумаге, слегка посеребрённой инеем.

Продавщица, не мудрствуя, быстро засунула руку в этот холод, выудила два брикета.

− Сорок копеек…

Я протянул ей полтинник. Я взял оба мороженых одной рукой, оно было холодным и увесистым обещанием скорого удовольствия. Продавщица уже вернулась к огурцам, а гулкий ларёк с глухим стуком захлопнула, снова став неприступным белым сундуком с сокровищем.

Вышел на улицу, свернул в небольшой скверик, нашёл свободную лавочку под липой и устроился. Снял очки. Первым делом вскрыл пломбир, сдирая молочную бумажку. Первый холодный, сладкий и сливочный кусочек, растекаясь во рту, показался верхом блаженства. Не сказал бы, что в будущем мороженое всё плохое, – подумал я, отламывая ещё. – Может, даже и конкурировать с этим…

Через дорогу виднеется кафе мороженого Лакомка. Прохладное царство, где в высоких гранёных стаканах взбивали молочные коктейли, а мороженое лежало в морозных витринах, похожих на аквариумы.

И вспомнился случай, связанный с этим кафе. У нас один парнишка был, любил вкусного покушать. Наивен, но себя считал самым хитрым. Он мороженого десять пачек за себя кидал легко, причём очень быстро.

Всё навязывался с кем-нибудь поспорить, кто больше мороженого съест и выпьет коктейлей. Звали его Валерик.

И вот один раз зацепился он с одним пацаном, худым и нескладным. Лёшей зовут. Поспорили они. Проигравший оплачивает кафе и отдаёт бутылку шампанского. А его ещё нужно было достать…

Приходят они в Лакомку.

− Мне килограмм мороженого! − заявляет Валерик.

− Мне тоже! – парирует Лёша.

Съели… Заказали ещё по килограмму. Тоже в себя закинули.

Потом Валерик рассказал. Говорит, слышу по себе, что третий килограмм я не съем. А Лёша сидит, смотрит на меня и улыбается. Валерик решил пустить пыль в глаза.

− Мне поднос коктейлей!

− Мне тоже! – Лёша не отстаёт.

Продавцы в шоке, наблюдают эту картину. И тут Валерик на шестом стакане срывается и бежит на выход. Только выскакивает наружу, и сразу реверс прямо с крыльца.

Леша стоит сзади него с двумя стаканами и попивает коктельчик:

− Валера! На стакан! Рот коктейлем сполосни!

Подкрепившись пломбиром, я взялся за пирожное, и тут же память, будто щёлкнув по носу сладкой крошкой, вернула меня в прошлое.

Глава 16

А всё потому, что жила во мне в детстве какая-то нелепая, всепоглощающая жалость к бездомным животным. В детстве я постоянно таскал домой то заморышей-котят, то щенков, умоляя маму оставить их.

И вот однажды, в третьем классе, я шёл со школы домой. Ранец, туго набитый учебниками, оттягивал плечи, а пионерский галстук, чуть помятый после уроков, алел на груди. В школьном буфете я истратил часть обеденных денег на вожделенное песочное кольцо с орехами и теперь вёл с ним неспешный поединок, отщипывая по кусочку.

И тут сбоку, бесшумно возникла тень. Взрослая, мощная собака, похожая на алабая. Широкая в кости, с густой тёмной шерстью и умными, грустными глазами. Она приблизилась, вежливо обнюхала мою руку с пирожным. Я протянул ей кусочек. Она аккуратно взяла с ладони и, проглотив, не отступила, а лишь вопросительно посмотрела. Так, кусочек за кусочком, мы разделили кольцо пополам. А она за мной увязалась. Просто шла рядом, касаясь боком моего локтя.

− Ну что ж ты такой большой и бездомный? – спросил я, полный сочувствия и уже принявшее решение. – Не пропадать же тебе. Ну, пошли. Будешь у нас жить!

Дойдя до дома, мы поднялись на третий этаж. Собака шла по подъезду за мной без страха. Дома, переодевшись в застиранную футболку и треники, я первым делом рванул на кухню. На столе, под большой миской-крышкой, дожидалась меня в такой же миске целая россыпь вареников с картошкой, оставленная мамой. Я уселся на табуретку, поджав ноги, и принялся за еду, не забывая нового друга: взял себе вареник, а второй кидал в голодную пасть собаки.

Сидел и кидал ему, а он ловил. Пока я ем один вареник, он штук семь. Он даже не жевал толком, глотал моментально. Так незаметно исчезла добрая половина большой миски.

И в этот миг щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. Собака, за секунду до этого благодушная, сорвалась с места с глухим, раскатистым лаем и бросилась в прихожую. Дверь тут же захлопнулась с такой силой, что задрожали стёкла в серванте. Я лишь мельком успел увидеть за дверным полотном перекошенное испугом лицо матери.

– Мам! Это я! – закричал я, отталкивая собаку