Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

был записан Николаем. Ни отчества он не имел, ни чина: в отряде называли его просто Старшим. Ни шапки, ни шлема он не признавал, бороды не носил и волосы стриг коротко, каждый видел идущий от темени к скуле глубокий шрам. То была добрая примета: один раз мимо смерть прошла – авось пройдет и другой…

Отряд ехал шагом.

Сквозь облака проглядывало вечернее солнце. Осенний лес еще на растерял красок: оттого, быть может, столь угрюмыми и отвратительными казались пугалище в рванине, размокшая черная дорога и старый частокол впереди.

Полвека назад село Гребнево числилось богатым, но стычки со степняками-набаклами и с терольцами, северными соседями, истощили хозяйства и проредили мужчин. В книгах князя Всеволода Гребнево уже упоминалось только как «селище, во вспоможении не нуждающееся». Стояло оно на пологом пригорке, чуть в стороне от большака. В низине бежала речка Вележка, исток которой лежал в лесных болотах. Рыба в реке водилась не крупная, но в изобилии. Ловили ее плетеными из прута ячеистыми ситами – «гребнями».

Ярен потрепал коня по шее: «Скоро уже: и овес, и сухое стойло».

Пастухи с дальних пастбищ гребневцев об отряде, конечно, предупредили. Брехали собаки, ржала, почуяв коней, кобыла, блеяли в загонах козы, а людей – как ветром сдуло: ни души. Лишь изредка меж притворенных ставен мелькало чье-нибудь лицо, да у церкви Владыки небесного, двуликого Заступника, двери оказались призывно открыты. Но Старший проехал мимо, к большому дому в трех дворах от нее.

Сабур-колдун, полукровка-набакл, указывал путь.

Дверь дома отворилась, и с крыльца во двор спустился крепкий мужчина с ухоженной длинной бородой. Начищенные сапоги его скрипели, а белая рубаха, едва ли раньше хоть раз надеванная, казалась маловатой.

Старший ступил на утоптанный глинозем. Ярен, а следом и остальные, тоже спешились.

– Федор Васильев я, староста-справник, значит, – хрипловато сказал бородач Старшему. – А ты, стало быть, Никола-Ястреб? Разговаривать приехал – или головы рубить?

Старший помолчал, разглядывая его, затем взглянул на Сабура.

– С отрубленной головой брехать – потруднее дело будет, – сказал Сабур. Старший кивнул и дал знак.

Ярен шагнул вперед, обнажая саблю, и отсек Федору-справнику голову.

Тело повалилось наземь, голова покатилась по двору; Сабур ловко поднял ее за бороду, держа на вытянутой руке, чтобы кровь не запачкала одежду. В доме завыли на три лада.

– Выходите! – рявкнул Старший. – Именем князя Всеволода, все вон отсель! Ступайте к родне.

Из дома выбежали две старухи, простоволосая баба на сносях и двое ребятишек лет восьми. Ярен обтер о рубаху мертвеца саблю и вложил в ножны.

* * *

Двадцать восемь дней назад княжич Олег Всеволодович, семнадцати лет от роду, возвращался с посольством от двоюродного дяди, Терольского князя Ждана. Обоз княжич отправил по главной дороге, а сам, с десятком верных людей, решил посмотреть, что в миру творится. Проехал через Гребнево и разбил лагерь под пригорком, у реки. Был княжич в отца: нравом суров, но благоразумен и скромен. Потому Всеволод и доверял ему уже государственные дела, а Ждан Терольский не гнушался серьезный разговор вести с племянником.

Врагов себе Олег Всеволодович ввиду молодости не нажил. И все же – нашли его и десятерых воинов под гребневским пригорком задушенными, полураздетыми и в срамных позах.

Кто учинил расправу? За что?

Гребневский справник только руками развел и велел грузить тела в телеги, а затем отправить их ко двору, в Изор. Теперь натертая зельями голова справника лежала на серебряном блюде Сабура-колдуна… Всеволод чтил истинного Владыку небесного и не поощрял колдовства, но Старшему доверял и на методы особого отряда закрывал глаза.

В народе их прозвали их Ястребовым четвертаком. Численностью отряд был в две дюжины сабель, а платили каждому бойцу за год службы всего-то серебряный четвертной: не за монеты в отряде служили – за иное… Кто за что. И кто как. Николаев предшественник преступников лошадьми рвал, несговорчивых свидетелей окунал ногами-руками в кипяток… Николай был добрее, случайных людей избегал губить. Слушал, разбирался. Но носил поверх стеганки на кожаном шнуре Всеволодов четвертной и не позволял ни себе, ни другим позабыть, что за службу служит. А делами отряд занимался кровавыми и грязными: если подозревалось где изуверство и колдовство, предательство или бунт – туда «ястребов» и посылали вместо обычных дружинников.

«В правой руке у Заступника щит, в левой – меч, – говорил Всеволод. – Вы – щит мой. Но у доброго щита края заточены».

Гребнево и до беды с княжичем Олегом слыло для княжеского рода местом несчастливым. Семь лет назад именно тут, возвращаясь с мужем с Великого Схода по случаю мира со степняками, княгиня Инга заболела и, несмотря на все чаяния местной знахарки, скинула мертвого младенца. С той поры Всеволод жену не отпускал из Изора, хоть та и охоча была до путешествий, и в политике сведуща. Но старшего из двух сыновей, которого себе на смену готовил, – не уберег…

Княжич Мстислав был младше покойного Олега на два года, по-детски легкомысленен и плаксив, с Олегом ладил, сподвижников при дворе не имел и на роль братоубийцы не годился. Однако лежал теперь Олег Всеволодович в усыпальнице под тяжелой плитой, а Мстислав зубрил отцовское уложение. Возможно, юный княжич и задавался вопросом – кому случившееся выгодно? – но тут ответа и поумнее его люди не находили.

Княгиня почернела лицом и редко покидала покои. Князь, постаревший за три дня на три года, ярился и с пустыми руками Старшему возвращаться не велел: «Не найдешь мне убийц – самого, как разбойника, за шею повешу», – сказал. Может, и сгоряча, но слово князь Всеволод Суровый держал. Всегда.

– За что Олега удавили, подлецы? – зло спрашивал Старший, и слово в слово повторял за ним вопросы Сабур-колдун, так что от звука его голоса у Ярена кишки стыли.

Горела свеча. Голова Федора-справника на блюде шевелила губами:

– Напраслину наводишь, Ястреб… Не мы то были, и пошто – не мне знать. А ты меня пошто зарубить велел?

– Рассказывай, что знаешь, да не дерзи, – нараспев произнес Сабур. – Иначе хуже будет.

– На твоей земле беда случилась – тебе первому и отвечать, смерд, – пробормотал Богдан, стороживший двери. Кроме Старшего, Сабура и Ярена, в комнате остался только он: остальные «ястребы» приглядывали за гребневцами или устраивались на ночлег. Все в отряде, не считая Сабура, чтили истинного Владыку, если не в сердце, то на словах. Смотреть на колдовство им было ни к чему. Но Богдан, одноглазый и однорукий «ястреб-ветеран», переживший до Старшего троих командиров, видывал, говаривали, такое, что глаз себе выцарапал сам.

– Рассказывай, справник! – рыкнул Старший. – Что видел, что слышал, что