Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

– Видел я тем днем Олега Всеволодовича, говорил с ним коротко: об урожае, о потраве прошлогодней. – Посиневшие губы справника слабо шевелились. – Проехал княжич по улицам, людей приветствовал, Владыке поклонился – и выехал за частокол: сказал, не хочет нас обременять. Девки вырядились, удумали в лагерь к речке идти, хороводы водить – но Олег наказал мне их не пущать. Матушка ему не велела с крестьянками знаться. И в Гребневе останавливаться не велела, дурные, дескать, тут места…

– В это верю, – сказал Старший. – Княгиня зло и мерзость за версту чует.

– Коли так, то и тебя она не больно-то любит, Никола-Ястреб.

– Рассказывай дальше, что было, – отрывисто бросил Старший. – Да не бреши!

Сабур прошептал что-то на родном языке.

По мертвому лицу пробежала дрожь, затряслась побуревшая от крови борода.

– Княжич наказал не тревожить, а все же не уважить я его не мог, – вылетали слова из набрякших губ. – Отправил двух отроков, Ивашку и Люда, в лагерь с гостинцами. Солнце уже к закату клонилось. Воротились они с кошелем серебра, сказали: Олег Всеволодович благодарить велел, но больше не надо ничего. И упомянули еще, что в лагере девиц незнакомых видели, в нарядах чудных. Удивился я да спать пошел. Не мое дело, с кем Олегу Всеволодовичу миловаться. А затемно мальцы прибежали и кричат: у речки мертвые все, Федор Афанасьич! Я ноги в сапоги, на кобыленку – и к реке. А там взаправду… Да так лежат, что не детям на то глядеть. Я за священником, отцом Даниилом, послал и за служками его. Потом до города с непокрытой головой за телегой шел и все, как было, рассказал. Отче Даниил речей про нечисть не любит, а все же, по разумению моему, – не люди, а чаруски княжича погубили, девы-лягушки болотные. Только нелюдям такое под силу. Но пошто им непотребство творить – у них, Ястреб, и спрашивай. А меня отпусти – устал я…

Голова справника прикрыла глаза.

По смуглому лицу Сабура катился пот.

– Мальчишек веди! – приказал Старший Богдану, прикрыв справникову голову тряпицей.

Долго ждать не пришлось: Ивашка и Люд прибежали и почти слово в слово рассказали то же, что и мертвец. Чужие девки в лагере княжича отирались – да такие, что глаз не оторвать: златокудрые, с наливными грудями, в тонких зеленых платьях… Мальчишки рассказывали, а щеки их краснели, и в глазах появлялось желание.

– Довольно! Пшли вон! – Старший детей любил, но сегодня был, против обыкновения, груб. Выпроводив мальцов, он тотчас сорвал тряпку и навис над мертвой головой. – Недоговариваешь ты, подлец. О чем?

– Ты вопросы задаешь, я отвечаю. Как тут умолчать? – прошептал справник. – Вины моей нет перед князем. А жизнь я длинную прожил. Девка, с которой юнцом сношался, на тебя рожей походила. Уж не твоя ли мамка то была, Никола?

Сгустком бурой крови он плюнул Старшему в грудь.

– Как подох, так храбрецом заделался: все вы так! – Старший усмехнулся криво и страшно. – Где ты был, когда княжича убивали?

– Спал я, дюже пьян был, – прошептал справник. – Обида меня на княжича разобрала, что он нашими девками-то побрезговал, пришлых взял…

– Мамка моя таких подлецов, как ты, даже в свинопасы не брала, – тихо сказал Старший. – Кончай его, Сабур!

Колдун хлопком затушил свечу.

* * *

Ярен мало знал про чарусок: что живут те в лягушачьем обличье в глухих болотах, но могут в обычных девиц обращаться, ибо родились они от смертных женщин, согрешивших с Царем-Водником.

Однако и тут Сабур поправил:

– Да нужны больно Воднику человечьи бабы: задохнутся же! – Колдун, умывшись из лохани, вытер лицо богато вышитым полотенцем. – Отец сказывал, испокон веков чаруски в топях жили. Как и водники, как и вся другая нелюдь: разной крови твари, но человеку прежде были не враги, а соседи.

– Больно много вам, чужакам, о нашем тут житье известно! – Богдан единственным глазом взглянул на Сабура с неприязнью.

Колдун был полукровкой, а род его, изгнанный соплеменниками-набаклами за черное ремесло, давно осел на изорских землях и верно служил Всеволоду. Но те, кто прожил жизнь в войнах со степняками, все равно подозревали в Сабуре врага. Набакальским посланникам в Изоре приходилось еще хуже: прибывшие восемь лет назад с предложением мира, они по сей день оставались заложниками. И если при дворе смотрели на них как на диковину, то выйди они без княжеской охраны в город – растерзали бы их заживо: натерпелся простой люд от набакальских набегов…

– Кое-что известно, – сказал Сабур невозмутимо. – Шибко много лет воевали.

– И Владыка небесный, – в голосе Старшего сейчас звучало мало почтения, – не обделил набаклов умом. Но, Сабур, ты еще раньше сказал, когда только на тела взглянул: мол, похоже на чарусок, да не то же… Объяснись!

– Не мог я… При княгине-то. – Сабур кашлянул в кулак. – Невозможно, чтобы убивали чаруски просто так. Заиграться могут – но у покойников одежда мужским семенем не запачкана… Если чаруски это – была у них причина напасть или навел их кто колдовством. Неспроста погиб княжич. Можешь, Старший, трусом меня считать – но дюже мне здесь не по себе.

На дворе темнело; мертвая голова лежала на блюде. Ярену тоже было не по себе, но по иной причине.

– Что же, выходит, зря мы человека сгубили? – тихо спросил он у Старшего, дождавшись, пока Сабур и Богдан выйдут.

Старший поднял на него взгляд мутных, как у мертвого справника, глаз:

– Как думаешь: ты отчего в ястребы попал, Ярен? Кровь кровью замыть?

Ярен пожал плечами. Вина перед князем за ним давняя была: окольничего, во хмелю девок портившего, он забил до смерти, хоть и не намеренно. Силу по молодости не рассчитал. Однако ж что случилось, то случилось.

– Роду ты дворянского, уважаемого: казнить тебя – важных людей сердить, отпустить – тоже нельзя. Вот и отправили тебя ко мне, чтобы голову сложил героем, – сказал Старший то, о чем Ярен не знал наверняка, но догадывался. – А видишь, как вышло: десять лет мы уже плечом к плечу. Отчего, думаешь, тебя вторым после себя сделал? За удар тяжелый и глаз зоркий? За род знатный и рожу красивую?

Тут Ярену нечего было ответить. Он и сам порой гадал: почему не Богдан, увечный, но мудрый, почему не любой другой опытный и сильный воин – а он?

– Сила и род – тоже значение имеют, – тихо продолжал Старший. – Но жизнь я тебе сохранил за то, что у тебя здесь, – он легонько стукнул себя ладонью по груди, поверх княжеской монеты, а затем по лбу, – не солома. За Олега я бы