Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

фонды — вот счастье-то было! Обновили базу — вольеры новые, оборудование по уходу самое современное, мы даже не некоторые статуи вывезли. Я тогда сразу Литвинова узнал, взял на должность с великим удовольствием. У него же — образование, опыт, практические знания. Оказалось, что мой бывший учитель биологии — ветеринар от Бога. И вообще. Ангел был, а не человек.

Последнюю фразу Игорь Сергеевич добавил совершенно неожиданно. Я открыл рот:

— Ангел?

Удивление мое, кстати, не было поддельным. Я никак не мог сопоставить слово «ангел» применительно к покойному. Митрич являл собой полную противоположность небожителю. Коренастый и круглый год загорелый, он припадал на одну ногу, очевидно, от когда-то давно полученной травмы.

— А ты в суть смотри, — рассердился Игорь Сергеевич. — Дмитрий Палыч теплым был. Вот насколько человек может быть теплым и человечным. Вот знаешь, например, как он нашему детскому дому помогал?

Я впервые слышал.

— Никто не знает. А он — помогал. Без всякой лишней показухи. И еще…

Директор вдруг резко понизил голос. До натурального шепота.

— За время, что я его знаю — а это лет тридцать пять — Литвинов внешне нисколько не изменился.

Я с трудом разбирал шепот. Пьяный гул вокруг усиливался, торжественная мрачность развеивалась в живых эмоциях, раскрепощенных алкоголем, то тут, то там уже слышались обрывки смеха и жизнерадостные разговоры.

— А он — Дмитрий Палыч — вообще откуда? Вы же паспорт его видели, наверное, когда на работу принимали? — я тоже зашептал, стараясь не утонуть в пьяном гуле.

— По паспорту — местный, — кивнул Игорь Сергеевич. — Из Яруги он. Только вот никаких родственников у него нет. Девочки из отдела кадров точно выяснили, когда хоронить нужно было. Ничего не известно — ни об отце, ни о матери. Вообще ни о ком.

— Разве подобное может быть в таком небольшом городе, как Яруга? Нет, конечно, маленьким его не назовешь, но ведь не мегаполис же…

— Представь себе. И год рождения… — директор вдруг пожевал бледные губы. — Чертовщина какая-то. По году выходит, что он — мой ровесник. Ничего не понимаю. Только в похоронной компании разбираться не стали: раз в паспорте написано, так в книгу и внесли. И на могиле год рождения — 1970. В общем…

Он замялся.

— Не знаю почему, — произнес после паузы, — только мне совершенно расхотелось в эту историю лезть. И тебе не советую.

— Но статья для сайта… — попробовал я озвучить свою версию.

— Возьми некролог. Девочки из бухгалтерии для газеты составляли. Этого вполне хватит.

— Я уже поставил некролог…

Но Игорь Сергеевич замолчал, и я понял, что больше ничего от него не добьюсь. А ведь хотел еще как-то с разговорами про Тора подлезть. Но теперь и соваться не стоит. Директор встал и пошел к выходу. Уходил, не прощаясь, старался покинуть кафе, как можно незаметнее.

И вообще народ уже явно расходился.

Глянул на часы. Казалось, что со времени, как зашел сюда, прошло не более получаса. Но факты говорили: стремительно приближалась полночь. Пока я беседовал с директором, исчезли и девочки из бухгалтерии, совмещенной с отделом кадров, и основная часть киперов. Поминки закончились.

Я, не спеша, дошел до дома. Сегодня почему-то привычная дорога казалась загадочной и таинственной. Сумерки веяли свежестью, приятной после жаркого дня. Фонари вдоль левой половины дороги не включилась, и тени скособочились, вывернулись в странной конфигурации. Они не плясали по стенам домов, как обычно, а словно крались за мной, подскакивая на неровном бордюре.

И дома… Дома меня ждал сюрприз.

Сразу от двери я понял, что пахнет чем-то странным. В смысле, странным для нашей квартиры. Сладким, немного молочным и вязким. Осторожно и высоко поднимая ноги, я прошел по коридору, выглянул. Из кухни в спальню по полу стелилась белая липкая полоса, перемежаемая отпечатками мягких лап.

Так и есть. На кухне валялись три пустых банки сгущенки, которые я держал «про запас». Все они были продырявлены острыми и твердыми когтями.

Я пошел по следу в спальню.

На кровати, свернувшись в сытый и мягкий клубочек, спал перепачканный сгущенным молоком рысенок. Треугольные ушки подрагивали в такт с неспокойными лапками: он бежал во сне куда-то. Шерсть вокруг пасти торчала сладкими колтырями, усы слиплись.

— Эх, Чеб, Чеб, — с укором сказал я.

А потом хлопнул себя по лбу:

— Эх, Захар, Захар…

За всеми этими трагическими происшествиями и загадочными делами я совершенно забыл о полнолунии.

Такие вот трали-вали…

Глава тринадцатая

Отец-одиночка перед неумолимой судьбой

Я словно ужасный ночной кошмар запомнил первую трансформацию сына. Из тех снов, которые одновременно туманны, тягучи и нереальны, а в то же время — запоминаются конкретными мелочами, разбросанными по их ткани то тут, то там.

Не знаю, случайно или нет, но впервые это произошло в том самом месте, где с большой долей вероятности Чебик и был зачат. Тогда мы только отметили первую годовщину рождения, и он в переноске на моей спине уже чувствовал себя, наверное, уверенней, чем в своей кроватке.

Как только повеяло летом, весеннее прозрачное небо загустело пронзительно голубым, а солнце стало по-настоящему жарким, я почувствовал невероятную тоску. Такую… инфернальную. За гранью реальности, непонятно о чем.

Эта тоска погнала меня к Сереге на предмет выяснения: можно ли еще раз взять ключ от дачи его родителей.

— Тебе одного мало, отец-одиночка? — ухмыльнулся Серега.

Но, кстати, не столь скабрезно, как год назад. Большинство моих друзей, которые постепенно становились бывшими, жалели меня. А большая часть из них считала просто идиотом. Вернее… Скажем так, почти все думали обо мне, как о несчастном идиоте, и чем дальше, тем невыносимее было читать это в их глазах.

— Хочу сына на свежий воздух вывезти, — терпеливо объяснил я.

С появлением Чебика я становился все терпеливее и терпеливее. И каждый раз удивлялся — куда уж дальше?

— Да мне не жалко, — уже без ехидства ответил Серега. И совсем грустно добавил:

— Родители с тех пор еще ни разу так и не выезжали. Мама болеет, не до прогулок на природе…

Он отдал мне тяжелый старинный ключ.

Наверное, с точки зрения здравого смысла казалось безумием тащиться с годовалым младенцем в заброшенную деревню, где не существовало ни канализации, ни света, а воду нужно было таскать ведрами из ручья и греть в лохани на небольшой печурке в летней кухне.

Но я поехал. Стояла середина невероятно знойного мая, прожаренное солнцем поле, через которое мы шли от электрички к заброшенной даче, уже одуряюще пахло разнотравьем. Я толкал перед собой небольшую тележку,