Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

покрывался холодным потом, краем зрения отмечая светлеющую полосу над дальними полями за речкой. И вдруг — раз, открываю глаза от бьющего в веки розового всполоха.

Первое, что я увидел, вернувшись из нервного обморока: чумазое лицо Чебика с застывшей коркой каши, накануне рассредоточенной по щекам. Он хныкал и ворочался, размазывая содержимое свалившегося памперса по скомканным одеялам. Я схватил перемазанного, воняющего сына в охапку, прижал к себе.

Он издал трубный крик, зашелся в недовольном плаче. Я же мог только тихо приговаривать:

— Чебик, Чебик, ну что же ты… Как же так…

А вечером нас посетила Тави. Опять же не знаю: то ли такое невероятное совпадение, то ли моя бывшая на недоступном мне уровне сознания чувствовала все, что происходит с Чебом.

В любом случае, спрашивать у нее о причине визита было бесполезно. Иногда мне кажется, Тави и сама не знает, почему поступает так или иначе. Есть подозрение, что она не думает, а идет на поводу у инстинкта. Как животные, у которых правила поведения заложены в генетический код.

Когда Тави появилась на перилах веранды, Чеб, умытый и накормленный, сосредоточенно рассыпал по полу останки сухого Тавиного венка. У меня почему-то так и не поднялась рука выбросить эти траурные символы нашей преждевременно скончавшейся любви. Честно говоря, я вообще не мог до них дотронуться. А вот Чеб — очень даже мог. Он перетирал в труху каждый, до которого добирался, с огромным удовольствием.

Я целый день провел как на автомате. Хорошо, что был Чеб, который требовал ежедневной заботы, иначе бы сошел с ума. А так привычные дела, которые осточертели мне за этот год, своей монотонностью давали повод думать, что ничего такого уж страшного не произошло. Нужно варить кашу, мыть постоянно перемазанного Чеба, следить, чтобы он не уронил на себя чего-нибудь опасного.

Заметив мелькнувшую в окне тень, я выглянул на веранду. И почему-то нисколько не удивился, увидев Тави, сидящую на перилах в своей излюбленной манере — одна ножка прижата к груди, вторую легонько качает на весу. Только ноги не босые, как раньше. В красных башмачках — старинных, но не выглядящих старыми. Как будто Тави позаимствовала реквизит из театра. Впрочем, она сама была словно реквизит. Прекрасный, странный, бездушный реквизит.

— И чего тебе? — я был не расположен к сантиментам.

Может, обида осталась во мне занозой на всю жизнь, может, понимал, что расточать приветствия, любезности и комплименты — пустая трата времени с летавицей. И точно — ее привлекла именно непривычная грубость в моем голосе. Эмоции, вот что она любила. Причем все равно — со знаком минус или плюс. Главное — их сила.

— Просто решила заглянуть, — она, удовлетворенная, склонила голову набок.

Я перекрыл собой вход. Наивный, тогда подумал, что Тави хочет забрать Чебика.

— Не поздновато ли? — все еще не мог переварить случившееся ночью.

На самом деле, я был бы безумно рад с кем-то об этом поговорить. Спросить, что случилось, повторится ли, и как мне теперь быть. Обсудить и принять решение с кем-то старше, умнее, более знающим и понимающим. Но не с летавицей.

Тави оглянулась на заходящее солнце:

— Еще не ночь.

— Я имею в виду, что ты оставила меня с новорожденным ребенком на руках больше года назад. Не объяснила, куда собралась. И ни разу так и не появилась.

— А зачем? — удивилась она. — Все же было в порядке.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, — летавица призадумалась. — Знаю. Ты отдал мне башмаки, а я умею быть благодарной. Поэтому знаю.

— Та даже не спросила о сыне! — я сорвался на крик, в комнате Чебик, почувствовав мое настроение, тревожно захныкал. — Ладно, я, бросила и бросила. Но… О башмачках ты помнишь, а о ребенке — нет⁈ Иди ты на…

Выругался. Впервые в ее присутствии, но Тави даже бровью не повела. Просто не заметила.

— А еще я знаю, что сегодня ночью произошло нечто важное.

Я набрал воздуха для продолжения обвинительной речи — меня распирало эмоциями — но от ее слов поперхнулся.

— Откуда?

— Все оттуда же, — она показала острый розовый язычок и рассмеялась.

Ее совершенно не задевали ни обвинения, ни ужас случившегося ночью. Мое сердце, успокоенное будничными привычными делами, замерло. Раз уж Тави явилась, значит…

— Это… Что это? — забыв свое негодование, срывающимся голосом произнес я.

Прозвучало унизительно жалко, но в тот момент мне было вовсе не до самоуважения.

— Толком не знаю, — равнодушно пожала плечами Тави. — Такого не случалось среди нас. Но ничего ужасного в этом нет. Жизни этого… Как ты его называешь?

— Его зовут Антон, — выдохнул я. — Спасибо, что спросила.

— Ты называл другое.

— Это домашнее имя. Только для своих.

— Оно мне нравится больше. Назови.

Чеб, словно понял, что говорят о нем, выглянул из-за моих ног. Когда успел доковылять своей раскоряченной походкой матроса на палубе? Он высунулся между моими коленями, хватаясь пыльными руками за джинсы. С любопытством уставился на Тави, так же как она чуть наклонив голову к плечу, и в этот момент я заметил: они очень похожи.

Тави же секунду задержала на нем взгляд и разочарованно произнесла:

— Мог бы быть и красивее…

— Он самый красивый ребенок в мире, — не совсем объективно заявил я. — Но это не важно сейчас. Что случилось? Это навсегда?

Я избегал слова «превращение».

— Ага, — легкомысленно подтвердила Тави мои худшие опасения. — Но только в полнолуние. Пока…

— То есть каждый месяц? — уточнил я. — И что же мне делать?

В тот момент я не уловил этого многообещающего «пока». Уже потом, перебирая каждое слово нашего разговора, задумался: чтобы это значило? Но до сих пор не нашел ответа.

— Да ничего, — Тави пожала плечами. — Он сам о себе позаботится. По крайней мере, лучше, чем ты.

— Мне что — смотреть на это и ничего не делать? Может, есть какие-то средства…

— Это не болезнь, — отрезала Тави. — Ничего не нужно делать. Ну, побудет он одну ночь зверенышем, что с того?

И в самом деле… Я опять начал закипать. Понимал уже, это бесполезно, но ничего не мог поделать. Эмоции рвались из меня, как из истеричной бабы.

— В общем, я посмотрела, что у вас тут происходит, мне пора, — Тави легко спрыгнула с перил, подошла к нам совсем близко.

Я не успел отстраниться или лучше загородить Чеба. Она потрепала сына по торчащему вихру на затылке.

— Веди себя хорошо, рысенок!

И тут же забыла про него, обратилась ко мне:

— Слушай, я вот чего… Ты покупал духи, помнишь?

— Какие духи? — оторопело спросил я.

— Хорошие такие, дорогие.