Системный Кузнец XI - Ярослав Мечников

их не копал. Глубоко уходят, некоторые аж на десятки тысяч локтей. Всегда находятся дурни, которые лезут. Думают, что внизу — кварц, или кристаллы, или жила, о которой никто не знает. Спускаются дальше и дальше, потом их больше никто не видит.

Она провела пальцем по краю кружки.

— Так что, мастер, не лезь вниз. Не советую.

— Благодарю за совет.

Сказал ровно, без иронии. Она и правда предупреждала честно.

Но мысль уже зацепилась. Лавовые трубки, колодцы, ходы, уходящие вглубь. Выходит, подземная сеть не ограничена одним вулканом. Весь остров — дырявый, как пористый камень. Вопрос лишь в том, где именно эти входы и что внизу.

Впрочем, остров большой. И все эти лазы ещё нужно обнаружить.

Я отпил ещё глоток. Горьковатое тепло прокатилось по горлу, мягко легло на стенки желудка.

— А ты сама? — спросил я. — Спускалась?

Чезара замерла с кружкой у губ. Серые глаза скользнули мимо меня, в угол, где валялась кучка вещей. Задержались там. Вернулись к кружке.

Молчание.

Секунда, другая. Пар поднимался тонкой нитью, и она смотрела на него, а мне стало ясно — ответа не будет.

Ладно, зайду иначе.

— Как ты с Броком познакомилась?

Девушка чуть приподняла бровь.

— Не ожидал от старика, — продолжил я. — Он тут, считай, без году неделя, а уже обзавёлся своим человеком на нижнем ярусе, с убежищем и тропами. Ловко.

Губы Чезары дрогнули, но это была первая улыбка за это время.

— Язык у твоего старика длиннее, чем все тропы на восточном склоне. Этого у него не отнять.

Я кивнул, усмехнувшись.

— Это верно.

Снова тишина, но чуть легче. Чезара пила чай мелкими глотками, я пил свой. Угли в очаге тихо потрескивали, дождь стучал за стеной. Молоты где-то наверху отбивали свой бесконечный ритм.

Я сделал ещё глоток и задержал отвар на языке. Горечь, терпкость, и под ними что-то ещё — тепло, но не от кипятка. Мягкая волна прошла от горла к груди, и Горн в животе откликнулся приглушённым ровным гулом. Ци чуть сместилась — потоки, постоянно толкающиеся и рыскающие после вчерашней встряски, на мгновение выровнялись, будто кто-то провёл ладонью по взъерошенной шерсти, пригладив торчащие клочья мягко и ненавязчиво, но ощутимо.

— Хорошая трава, — сказал я. — Правда хорошая.

Чезара ничего не ответила. Кивнула коротко — приняла к сведению.

Я опустил взгляд к углу, где валялась кучка вещей у двери. Моток верёвки, смятый мешочек, обрезок парусины. И котелок — маленький, медный, с помятым боком и закопчённым дном. Походный. Такой, что влезет в сумку и не оттянет плечо. На ручке — тёмный налёт, но под ним угадывалась добротная клёпка. Вещь не новая, но крепкая.

— Послушай, — сказал я. — Котелок вон тот, у двери. Одолжишь на неделю? Возьму с собой наверх. Хоть воды вскипятить, хоть травы заварить — нарву на месте.

Помолчал.

— Заплачу за аренду сколько скажешь.

Чезара посмотрела в угол, потом на меня.

— Бери. Всё равно стоит без дела.

Голос ровный, но что-то в лице изменилось. Губы сжались, подбородок чуть опустился, взгляд потяжелел.

Я заметил, но промолчал.

Встал, шагнул к углу. Тесно — два шага, и уже стена. Наклонился, поднял котелок. Повертел в руках. Медь добротная, толстостенная. Вмятина на боку от удара или падения. Внутри чисто, только тёмный чайный налёт по стенкам. Ручка сидит крепко, клёпки держат.

— Это не моё.

Голос Чезары за спиной.

Я обернулся. Девушка сидела на лежанке, обхватив колени, и смотрела на котелок в моих руках.

— Осталось от одного человека, так что береги — не потеряй и не порть.

Последние слова произнесла жёстче, чем всё остальное за утро.

Я посмотрел на серые глаза, в которых вместо прежнего равнодушия стояло что-то глухое и тяжёлое, на сжатые пальцы на кружке, на ту кучку вещей в углу, которые лежали нетронутые, припорошенные пылью.

— Буду беречь, — сказал я. — Обещаю.

Чезара отвернулась к стене.

Я поставил котелок рядом с сумкой и сел обратно на табурет.

Понять эту девушку я не мог. Что-то в её жизни случилось — что-то, что оставило вот эти вещи в углу, и это молчание, и эту тесную конуру, в которой она скорее пряталась, чем жила. Допытываться смысла не было — мы знакомы час. Она впустила меня по слову Брока, поила чаем, предупредила об опасностях — это больше, чем достаточно.

Так прошло два часа. Может, чуть больше.

Мы почти не разговаривали. Изредка я спрашивал что-нибудь необязательное — давно ли она живёт на острове, откуда приехала. Чезара отвечала односложно или не отвечала вовсе. Я перестал пытаться. Сидел на табурете, пил остывший чай, слушал дождь и молоты. Чезара лежала на лежанке, закинув руку за голову, и смотрела в потолок. Камень за поясом пульсировал ровно. Я привыкал к этому чувству, как привыкают к стуку собственного сердца.

Стук в дверь.

Чезара скатилась с лежанки бесшумно. Босые ноги коснулись каменного пола, и она оказалась у двери в два шага. Прижалась ухом к доскам и замерла.

Снаружи — шум ливня. Потоки воды хлестали по камню, грохотали по жести.

— Чезара. Это я. Открывай.

Хриплый шёпот Брока сквозь дерево.

Она сдвинула засов и потянула дверь на себя.

В проём хлынул холодный воздух, пропитанный водой и серой. И следом за ним ввалился Брок — промокший до нитки, с волос текло ручьями, усы висели мокрыми сосульками. Плащ потемнел и облепил плечи, с подола капало. Он шагнул внутрь, и лужа мгновенно расползлась по каменному полу.

Чезара закрыла дверь. Задвинула засов.

Брок тряхнул головой, разбрызгивая воду, как мокрый пёс. Утёр лицо рукавом и плюхнул на край лежанки кожаную суму, потемневшую от влаги, но плотно стянутую ремнями.

— Держи.

Развязал горловину, вытащил свёрток. Серая тряпица, перехваченная бечёвкой. Внутри — семь бумажных пакетиков, плотно сложенных и пронумерованных углём: от единицы до семёрки. Каждый размером с ладонь, набит чем-то сухим и мелким. Отдельно холщовый мешочек с чем-то тяжёлым, звякнувшим при касании. И записка — клочок бумаги, исписанный мелким неровным почерком Алекса.

Я развернул записку. Буквы прыгали — явно писал быстро.

«Порядок приёма. № 1–3 — сухие, растереть на языке, запить тёплой водой. За час до начала сессии. № 4–7 — заварить в кипятке, дать настояться до мутности. Пить горячим, во время сессии, каждые два часа. В мешке — бычий желчный камень, растолочь и добавлять по щепоти в № 4–7 при заваривании. ЕСЛИ ЛЁД ПОЙДЁТ В ГОЛОВУ — ЖЖЕНИЕ ЗА ГЛАЗАМИ, ЗВОН, ОНЕМЕНИЕ ЯЗЫКА — БРОСАЙ ВСЁ. ЖГИ ГОРН НА ПОЛНУЮ.»

Последняя строка подчёркнута дважды.

Перед глазами