Казачонок 1861. Том 8 - Сергей Насоновский

Когда я выбрался на широкий участок, все уже обратно навьючили своих лошадей и ожидали меня. Ленька отдыхал, сидя на камне и разглядывая ободранную ладонь. Я подошел к нему, присел рядом.

— Цел?

— Цел, — хрипло ответил он.

— Молодец. Все сделал правильно. Повод не отпустил и сам удержался.

Он посмотрел на меня виновато, но встретив в моих глазах твердую уверенность, кивнул с благодарностью.

Я поднялся, отошел на несколько шагов. Встал спиной ко всем, будто проверяю подпругу на Искре, и только тут позволил себе по-настоящему выдохнуть.

Ведь могло кончиться совсем иначе. Один неверный шаг, одно движение этой дуры-кобылы — и Ленька ухнул бы вниз вместе с ней. И все. Ни достать, ни помочь.

Впервые за весь поход меня передернуло по-настоящему. Не от холода или усталости, а от простой и ясной мысли — это ведь я затеял переход. Притащил сюда пацанов, которым и пятнадцати нет. Они идут за мной, потому что верят. А я веду их по тропе, где один дурной шаг может оборвать жизнь. Если бы сейчас кто-то из них погиб, я бы себе этого никогда не простил.

Туров подошел сзади и негромко сказал:

— Не кори себя раньше времени, Гриша. Все живы и здоровы. А дорога… она всегда такая. Кто по горам ходит, тот знает.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза.

— Спасибо, Семен Феофанович, вы правы, как обычно.

И вправду, нет времени на рефлексии, пора продолжать путь.

Когда мы перевалили на другую сторону, нас накрыло облаком мокрого тумана. Белая сырая муть, через которую дальше вытянутой руки ничего не разглядеть. Ветер швырял в лицо мелкую водяную пыль, и через несколько минут мы промокли насквозь. Заур заметно замедлился, но нас ободрял:

— Туман скоро кончится, внизу видно будет.

Мы шли словно в молоке еще минут сорок, а может и больше. Только под ногами менялся камень: сперва серый щебень, потом рыжая глина, потом появился мох.

А потом туман кончился сразу, без перехода. Будто какой-то горный бог махнул рукой — и нет его.

Внизу лежала долина. Зеленая, с темными пятнами леса и светлыми прогалинами. Где-то в глубине поблескивала вода, тонкой ниткой петляя между деревьями. Река Белая. Или, может, один из ее притоков, отсюда не разобрать. Дальше, на горизонте, громоздились другие горы, уже не такие высокие, сплошь покрытые лесом.

Данила, шедший за мной, тоже замер.

— Ну и вид, — сказал он тихо. — Красота!

Семен подтянулся, глянул вниз и молча кивнул. Ленька только выдохнул. По лицу его было видно: радуется не столько красоте природы, а тому, что каменный кошмар остался позади.

Остап расправил усы и хмыкнул:

— Земля обетованная, не иначе.

Заур обернулся и впервые за весь переход широко улыбнулся.

— Хороший место, — сказал он. — Внизу тепло, вода, лес, дичь. До моего кунака скоро уже.

Дальше и правда пошло легче. Тропа нырнула в буковый лес, с подлеском из орешника и кизила. Воздух пах грибами, листвой и смолой. Лошади взбодрились, стали тянуться к траве. Мы снова сели в седла, и после двух суток пешей ходьбы по камням это было почти счастьем.

Холод перевала остался позади. Здесь, на южном склоне, было теплее градусов на десять, а то и больше. Я расстегнул бешмет, подставил лицо ветру и почувствовал, как напряжение последних суток понемногу отпускает.

И у остальных настроение сразу переменилось. Данила с Семеном о чем-то переговаривались вполголоса и даже посмеивались. Ленька распрямился в седле, порозовел. Остап что-то мурлыкал под нос. Туров ехал молча, но уголки губ у него время от времени шевелились.

Даже кони пошли бодрее, чуя воду и зелень.

Я выпустил Хана. Сапсан взмыл над деревьями, расправил крылья и ушел резвиться в небе. По тому, как резко он набрал высоту, было видно: засиделся в коконе.

— Заур, — окликнул я проводника. — До аула твоего кунака еще далеко?

Он прикинул, глянув на солнце сквозь кроны.

— Если так идем, завтра к обеду будем. Или раньше, если тропа хороший.

Я кивнул. Завтра к обеду — это хорошо. Значит, сегодня заночуем в лесу, а утром выйдем к аулу.

Горы за спиной уже закрыли облака. Перевал исчез, словно его и не было.

Через полчаса, когда тропа вильнула влево и вывела нас на открытый пригорок, я увидел внизу дымки. Серые, тонкие, едва заметные на фоне леса. Но их было несколько, и поднимались они из одного места.

Аул.

Небольшой, дворов на двадцать, может, чуть больше. Сакли лепились к склону, вокруг тянулись плетни. В ручье блестела вода. На поляне рядом паслись лошади и какая-то мелкая скотина, вроде баранов.

— Заур, — окликнул я. — Это аул твоего кунака?

Заур глянул вниз и покачал головой.

— Нет. Это кемиргой. Их аул. Кунак далеко, — он вытянул руку куда-то вправо. — Вооон там. За тем лесом, за речкой. Далеко еще.

Я посмотрел в указанную сторону, но разглядел только зеленое море лесов и холмов. Ладно, ему видней.

Хан кружил где-то надо мной. Я было подумал послать его на разведку, но решил не трогать. Пусть пока сам походит кругами, порезвится. До привала дойдем, тогда и посмотрим.

Кемиргоевцы. Я порылся в памяти и почти ничего не выудил. Название это слышал, конечно. Знал, что их еще именуют темиргоевцами, и путаница эта меня слегка озадачивала.

— Заур, — спросил я больше для того, чтобы скоротать дорогу, — а почему их по-разному зовут? Кемиргоевцы, темиргоевцы — то одно, то другое.

Заур чуть придержал коня, чтобы я лучше слышал.

— Первопредок, — сказал он, подбирая слова. — Его звать можно Темрюк. Или Кемиргоко. Разный имя, один человек. Потому и разница. Кто как привык, так и зовет.

Пока я это обдумывал, Заур вдруг негромко запел.

Песня была на его языке, незнакомая и печальная. Голос у Заура оказался неожиданно чистый, с какой-то глубокой хрипотцой.

Ребята молчали. Я тоже не стал мешать. Ни слова не понял, но что-то в этой песне цепляло.

Когда он допел, некоторое время никто не произнес ни слова. Только стучали копыта по мягкой земле да где-то в стороне защебетала птица.

— Красивая песня, — сказал Данила.

Заур обернулся.

— Старая. Про война. Хотите расскажу?

— Расскажи, — кивнул я.

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, путая окончания и медленно подыскивая русские слова. Переводить и объяснять ему