Леонид. Испания. Том 1 - Виктор Коллингвуд

Теория глубокой операции действительно была гениальной. Тухачевский не ошибался в стратегии. Он ошибался в реальности. Под гром этих аплодисментов наркомат обороны с упоением принимал красивый, выверенный до секунды тепличный спектакль за истинную боеготовность. Слушая эти гладкие фразы, я вспоминал посаженных за рычаги командиров танков и пехоту, плотной толпой бредущую по полю.

Дождавшись, пока овация пойдет на спад и Тухачевский под одобрительные реплики вернется на свое место в президиуме, я открыл свой блокнот, до отказа набитый сухими цифрами убийственных фактов, и поднял руку, прося слова.

Звучало это как музыка. Замнаркома с нескрываемой гордостью расписывал идеальное взаимодействие родов войск, несокрушимость стальных армад и блестящую выучку командиров. Сталин слушал, мерно выпуская клубы табачного дыма, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Слушая эти гладкие, выверенные академические фразы, молча смотрел в свои исчерканные записи. В памяти вместо идеальных штабных схем стояла реальная картина: бредущая толпой пехота, стреляющие наугад командиры-мехводы и выжженный ресурс моторов. Сама по себе теория глубокой операции была правильной, прорывной и абсолютно логичной. Но техническое и кадровое исполнение отставало от нее на десятилетия. Наркомат обороны с искренним восторгом принимал красивый тепличный спектакль за реальную боеготовность. Внутри медленно закипала холодная, расчетливая ярость. Дождавшись, пока докладчик завершит речь и сорвет шквал аплодисментов, приготовился взять слово.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, поднялся с места. Раскрыв блокнот, не спеша подошел к трибуне. Зал, еще не остывший от победных реляций, смотрел на меня с благодушным любопытством.

— Товарищ Тухачевский нарисовал захватывающую картину, — негромко начал, оглядывая ряды командиров. — Но я вынужден вас разочаровать. Этот великолепный спектакль под Киевом совершенно ничего не подтвердил и не опроверг.

Собравшиеся насторожились. В повисшей мертвой тишине скрипнула чья-то портупея. Михаил Николаевич, уже успевший сесть в президиуме, резко подался вперед, багровея.

— Это преступление, товарищи, — я повысил голос, стремясь донести свои доводы для каждого. — У нас красноармейцы служат слишком короткие сроки, чтобы тратить драгоценное время на дешевые театральные постановки.

— Вы забываетесь, товарищ инспектор ЦК! — вспыхнул Тухачевский, ударив ладонью по столу. — Маневры доказали…

— Маневры доказали лишь вашу способность пускать пыль в глаза иностранным атташе! — жестко оборвал его. — О какой боевой выучке штабов идет речь, если все приказы на прорыв для дивизий были написаны, проверены округом и переписаны набело за две недели до начала условной войны? Командиры частей не приняли в поле ни одного самостоятельного решения, потому что сценарий маневров был им известен заранее. Войска двигались по предварительно проложенным и улучшенным дорогам. Вы бы еще колхозников с указателями на перекрестках расставили! Ах да, вы же так и сделали. А как мы с такой выучкой будем воевать? Может, мы и немцам с японцами сценарий заранее пошлем, чтобы они знали, где уступать дорогу нашим танкам?

По рядам прокатился тревожный шепоток.

— Товарищ Брежнев, маневры — это не война! — попытался удержать позиции Тухачевский. — Конечно, в наших маневрах был известный элемент условности. Но это неизбежно! Зато мы подтвердили общую концепцию: применение танковых клиньев, предполагаемые темпы наступления…

— Чепуха! Вы не подтвердили, а дезориентировали командиров Красной Армии! Нельзя полагаться на результаты маневров, организованных по правилам театрального искусства! Ваши клинья застряли бы еще на марше, а темпы упали бы до нуля! — отрезал я, заглядывая в свои записи. — Возьмем сорок пятый механизированный корпус. Буквально за неделю до выхода в поле почти на сорока процентах танков Т-26 пришлось перебирать моторы в объеме заводского ремонта. В условиях реальной военной тревоги это было бы невозможно. А кто сидел за рычагами? Штатные молодые механики-водители, у которых наезд по пятьдесят часов? Нет, вы посадили за рычаги опытных командиров танков, чтобы они машины на ухабах не побили. И кто тогда вел огонь из башенных орудий? В реальном бою ваши слепые экипажи просто сожгли бы.

Не давая залу опомниться, я продолжал гвоздить аргументами, листая материалы поступившие от комиссаров.

— Танки — это только полбеды, — чеканя слова, продолжил выступление. — Допустим, они пошли в прорыв. Как вы ими управляете? Откроем отчет по войскам связи. Зачитываю дословно: каждый раз, когда штабы меняли расположение, связь исчезала. Радиосредства, работающие на ходу, просто не использовались!

В зале кто-то нервно кашлянул. Оторвавшись от записей, я обвел взглядом притихший президиум.

— Вы понимаете, что это значит в условиях мобильной войны? Вместе со связью штаб моментально терял и управление. Армия становилась слепой и глухой при любом мало-мальски сложном маневре.

— Радиофикация войск только набирает обороты, товарищ Брежнев, — попытался подать голос кто-то из штабных командиров с задних рядов. — Телеграфисты не успевают…

— Дело не в радистах! — резко оборвал я оправдания. — Дело в командных кадрах. Они не умеют и не хотят пользоваться радиосвязью. Я уж не говорю о том, что начсостав крупных штабов попросту не умеет ясно и кратко выражать свои мысли в боевой обстановке! Приказы тонут в чудовищном многословии. В политдонесениях прямо указано: у командиров полностью отсутствует четкость командного языка. Со связью у нас просто беда, товарищи. Надо срочно что-то менять!

— А теперь перейдем к авиации, — убавив тон, продолжил я, не глядя на багровеющего Тухачевского. — Товарищ замнаркома только что блестяще живописал, как мы будем стирать оперативные резервы врага в порошок массированными ударами с воздуха. Звучит грозно. Только как вы собираетесь массировать то, что изначально распылено? Наша организационная структура Воздушных сил глубоко архаична. Самолеты тонким слоем размазаны по пехотным и кавалерийским корпусам. У каждого общевойскового командира есть своя, карманная эскадрилья. Вы серьезно думаете, что в хаосе и неразберихе реального сражения вы сможете что-то массировать? Что командарм или комкор по первому зову отдаст свои самолеты соседу для создания того самого ударного кулака?

Тухачевский открыл было рот, чтобы возразить, но нужных слов, видимо, не нашел.

— Никогда он их добровольно не отдаст, — жестко констатировал, глядя в зал. — В итоге вместо сконцентрированной мощи, способной проломить любой фронт на узком участке, мы бьем растопыренными пальцами. Сама концепция глубокой операции требует абсолютной концентрации средств. А ваша текущая штатная структура диктует их безнадежное распыление. Это не война будущего, товарищи. Это тупик.

В этот момент, чутко уловив настроение мрачно молчащего Сталина, в разговор вступил Ворошилов. Поняв, что инспектор ЦК бьет наверняка и с ведома Хозяина, Климент Ефремович решил дистанцироваться от провала командования округа и сохранить лицо Наркомата.

— Товарищ инспектор прав, — тяжело вздохнув,