Псы Господни 4 - Олег Велесов

пельмени, макароны, майонез… Майонез? Ага… Универсальный соус, подходит ко всем блюдам без исключения и придаёт им своеобразный ласкающий душу вкус. Придумают его ещё только в девятнадцатом веке, да и то он будет далёк от совершенства, а я точно знаю, что ему надо: горчица, уксус, соль-перец по вкусу, растительное масло и яичный желток. Пропорции неизвестны, но тут можно поэкспериментировать. Уверен только, что больше всего идёт масла, остальное в пределах нормы. Короче, надо кого-то загрузить.

— Хруст! — окликнул я пехотного лейтенанта. — Кто у нас пищу готовит?

Вопрос застал Хруста врасплох. Некоторое время он смотрел на меня выпученными глазами, не понимая, с какой целью я интересуюсь, потом не вполне уверенно произнёс:

— В каждом десятке по-разному, господин, сами меж собой решают.

— А для нас?

— Для нас… ну… Сельма. Иногда Щенок помогает.

Я обернулся к мальчишке:

— Венсан?

— Да, я иногда готовлю, — с готовностью подтвердил тот. — Но у меня не очень получается. Я пока ещё учусь…

— Так это ты позавчера чечевицу не доварил?

— И пересолил, — хмыкнул Хруст.

Щенок благоразумно промолчал, сделав вид, что не услышал. Я не стал заострять внимание на этом, чёрт с этой чечевицей, Щенок с приготовлением майонеза не справится в любом случае, слишком сложная процедура, требующая определённых профессиональных навыков. Да и Сельма вряд ли сможет. Здесь нужен повар, какой-нибудь соус-шеф с чувством баланса вкусов и текстур. Такого следует искать на королевской кухне или в дорогом трактире по типу того, где мы встречались с Жировиком. Надеюсь, нечто похожее появится по дороге, а пока я начал приглядываться к силуэтам каменных построек, возникших на высоком правом берегу Луары.

Блуа.

Чудный сентябрьский вечер заканчивался; солнце присело нижним краем на вершины далёкого леса, и длинные горячие лучи золотили шпили церквей и черепицу на крышах особенным тёплым светом. Такой свет очень важен прохладными сентябрьскими вечерами, ибо согревает не только тело, но и душу. Отзвенели колокола, ставни домов закрылись, улочки левобережных предместий опустели.

Мы шли меж пустых полей с примятой стернёй, с разбросанной по обочинам соломой. Стража на предмостных укреплениях заметила нас сразу, но патрули высылать не стала. Три сотни наёмников для такого города как Блуа не проблема: гарнизон в связи с близким расположением английской армии усилен, наверняка есть артиллерия. На подходе к предместьям я велел остановиться. Место широкое, открытое, справа длинные ряды скотных загонов, у берега дровяные склады, водяные мельницы. На земле старые кострища. Похоже, здесь часто останавливаются всякого рода компании. Вокруг полно хвороста, есть что бросить в костёр. Брат Стефан направился к загонам выторговать пару-тройку овец на ужин, псы занялись шалашами. Палатки ставили только для меня и Сельмы, причём, вместе со мной ютились келарь и Щенок. Давно пора прикупить для солидности хотя бы небольшой шатёр и десяток-другой палаток, но очень уж не хотелось обременять себя дополнительным имуществом. Рано или поздно это обязательно скажется на скорости передвижения. Сейчас мы совершаем переходы по тридцать-сорок километров в день, а с разросшимся обозом вряд ли сможем преодолевать больше двадцати.

Местные жители с опаской поглядывали на нас из-за полуприкрытых дверей. Наёмников по Франции бродило достаточно, и многие не гнушались грабежом и разбоем. Мы сами не раз были на грани того же. Когда три дня не жрал, вспорешь брюхо любому встречному, если у того в повозке мешок муки или окорок, поэтому население предпочитало держаться от нашего брата на расстоянии. Но вели мы себя спокойно, чечевица в мешках ещё не кончилась, да и серебро в мошне звенело, перед выходом из Орлеана Сен-Север расплатился с нами по-честному, и когда отец Стефан рассчитался с торговцем полновесными турскими ливрами за овец и бочонок пива, народ бояться перестал. Первыми к лагерю потянулись улыбчивые девицы с открытыми декольте, за ними пошли любители новостей и просто желающие послушать солдатских баек. Гражданский люд всегда был падок на общение, особенно в деревнях и пригородах, мы для них как театр: что-нибудь да расскажем. Можно, конечно, и по морде подучить, но тут не угадаешь. В этом мире нет ни интернета, ни телевиденья, а развлечений хочется, вот и приходится рисковать.

Я не разрешал бить гражданских, разве что выпросят. Нужно блюсти репутацию; собачьи головы на сюрко не дозволяли вести себя подобно грязному сброду, да и Блуа не то место, где допустят безнаказанное нарушение порядка. Блуа — владение герцога Орлеанского, и не важно, что тот сейчас сочинял стихи в аглицком Тауэре, имя хозяина так или иначе витало над окрестностями, заставляя уважать себя и его вассалов.

Место действительно в какой-то мере сакральное. Взгляды притягивал Блуаский замок. Именно в нём через тридцать лет состояться знаменитые поэтические состязания, в которых выступит Франсуа Вийон, осчастливив мир лучшими своими строками:

От жажды умираю над ручьём.

Смеюсь сквозь слёзы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошёл, везде мой дом,

Чужбина мне — страна моя родная.[1]

А ещё через тридцать лет замок начнут перестраивать, добавят готики и ренессанса, благодаря чему он утратит военное значение, зато станет самым большим среди замков долины Луары и получит наименование Château Royal — Королевский замок. В конце декабря тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года в нём по приказу Генриха III убьют герцога де Гиза и его брата кардинала де Гиза прапраправнуков Рене Анжуйского и Антуана де Водемона. Вот же судьба, правда? Отцы воюют, дети породнятся и дадут стране новый аристократический род, который едва сам не выбьется в короли. А спустя двенадцать дней после убийства, здесь же скончается мать трёх французских королей Екатерина Мария Ромола ди Лоренцо де Медичи, прославившаяся тем, что накануне Варфоломеевской ночи крикнула своему сыну Карлу IX: «Тогда убей их всех!». Думал ли я, зачитываясь романами Александра Дюма, что воочию буду лицезреть замок, в котором всё это происходило?

Но сейчас замок не выглядел большим, вернее, он выглядел как крепость, закрывая путь в нижнее течение Луары. С обращённых к реке бульваров смотрели жерла артиллерийских орудий. Определить калибры я не мог, слишком далеко, но это явно что-то крупное: веглеры или серпантины. С каждым годом артиллерия всё больше и больше завоёвывала позиции в боевых действиях. Через двадцать пять лет она скажет своё веское слово в битве при Кастийоне и взятии Бордо, поставив точку в Столетней войне. После этого король Карл VIII сведёт всю артиллерию в пять дивизионов доведя её численность в преддверии войны за неаполитанское