Псы Господни 4 - Олег Велесов

Англичанину плевать было на печати, он смотрел на отца Томмазо.

— К сэру Толботу? Но вас видели выезжающими из Орлеана. Что вы делали в этом французском гнезде… — он попытался подобрать что-то оскорбительное, но словарного запаса не хватило.

— Так и есть, сын мой, — согласился отец Томмазо. — Ты весьма прозорлив. Я и в самом деле заехал в Орлеан, дабы помолится в соборе Святого Креста. Это грех быть рядом и не посетить сей храм святости. Я провёл в его пределах несколько часов, вымаливая у Господа прощение за прегрешения людские. И Господь смилостивился, даровав его всем нам.

— За нас молиться не надо, — усмехнулся англичанин и повернулся к напарнику. — Скоро мы сами сможем помолиться в том соборе.

Оба засмеялись, потом первый сказал:

— Поздно вы собрались в дорогу, монсеньор, не видно уже ничего.

— Господь освещает нам путь.

— Ладно, проезжайте.

Мы двинулись дальше. Я оказался прав, чуть дальше между дорогой и фортом угадывались силуэты выстроившихся в несколько рядов солдат. Стояли тихо, без огней, готовые к нападению. Под ложечкой засосало. Хруст передал по цепочке в хвост колонны, чтоб были готовы, но англичане с места не сдвинулись.

Мы отошли от форта Сен-Лу на два лье и только после этого остановились на ночлег. Разбивать лагерь не стали. Зажгли костры по периметру, выставили караул и увалились прямо на землю. С рассветом двинулись дальше. Шли быстро. Возле Жаржо переправились на левый берег Луары и повернули на южную дорогу. Увидев к концу второго дня стены Шомон-сюр-Тарона, сбавили обороты и отдыхали целый день. Пользуясь передышкой, брат Стефан отправился на местный рынок присмотреться к повозкам и мулам. Денег было немного, но и цены не пугали орлеанскими высотами.

Отец Томмазо сидел у костра, пил горячий отвар. С виду обычный монах-доминиканец. Белая ряса покрыта дорожной пылью, изношена, тонзура на макушке заросла и требовала бритвы. Лицо худощавое, пальцы тонкие, глаза вдумчивые. Внешне он совершенно не походил на того Николая Львовича, которого я помнил. Ментально по-прежнему добрый, искренний… но в то же время страшный. Голос его продирал до мурашек, к нему требовалась привычка. Многие зрители в зале суда вздрагивали, когда он говорил с Гокуром и Кошоном, а Бодрикур до сих пор старался не смотреть в его сторону. И тем не менее готов в споре с ним идти до конца. Неужели он настолько уверен в своей лжи, что не боится ни бога, ни чёрта, ни отца Томмазо? Или просто он глуп и не осознаёт возможных последствий? Либо… Отец Томмазо и Гокур говорили о каком-то Ла Тремуе, дескать, тот возглавляет некую партию при дворе дофина, к которой так же относится и Гокур. Не это ли придаёт сил Бодрикуру?

— Вольгаст, сын мой, присядь рядом, — отец Томмазо повёл рукой справа от себя, я подошёл и послушно сел. — Мы не виделись почти год. Ты возмужал, стал сильнее. Только этот шрам… — он поморщился. — Пообещай, что будешь вести себя осторожно.

— Обещаю, монсеньор.

— Надеюсь на это… Ты собрал сильный отряд. Всю дорогу я присматриваюсь к твоим людям, они выносливы и послушны. Но их слишком много. Мы нищенствующий орден, живём подаяниями, а у тебя и всадники, и артиллерия. Настоящая армия.

— Война дело дорогое, — кивнул я. — Но братьям-проповедникам незачем тратить серебро. Достаточно найти нанимателя, который сделает это за них…

— Вот только я просил шестьдесят человек, — словно не слыша меня, заключил отец Томмазо. — Зачем ты полез в Орлеан? Тебе не хватило Лотарингии? Граф Водемон обратил на тебя внимание, ты мог сделать карьеру при его дворе, а уж я бы постарался, чтобы никто эту карьеру не разрушил. Но тебя понесло… Вольгаст, ты повёл себя как мальчишка. Взял в плен Рене и тут же отпустил его, разозлил Черного барона, рассорился с дю Валем, а через него и с герцогом Бургундским.

Он замолчал, глядя на угли. Я тоже держал рот закрытым. Весь этот разбор полётов пошёл как-то не в мою пользу. Я надеялся, да что там надеялся — не сомневался, что всё делаю правильно, и отец Томмазо будет доволен. Но оказывается всё намного сложнее.

Выждав минуту, я всё-таки осмелился произнести хоть что-то в своё оправдание:

— Монсеньор, мне, конечно, далеко до великого полководца, но шестьдесят человек, поверьте, мало. Я в этом теперь разбираюсь. Ни одного серьёзного дела не провернуть. Даже взять какой-нибудь зачуханный городишко вроде Вокулёра потребуется не менее пары сотен наёмников…

Отец Томмазо по-прежнему меня не слушал. Он сидел, погрузившись в свои мысли и перебирая чётки. Придя к какому-то внутреннему соглашению, кивнул:

— То, что ты завязал дружбу с Рене Анжуйским… может и пригодится. Посмотрим. Рене близок к дофину… и то, что он подарил тебе виконство… это интересно, это может дать шанс…

Он по обыкновению говорил загадками, поэтому многое проходило мимо моего понимания. Что ему интересно, какой шанс? Если питаться крохами с информационного стола, то никогда не наешься.

— Николай Львович… монсеньор… Вы всё время говорите загадками, я не всё понимаю… да что там не всё — почти ничего не понимаю. Вы хотите шестьдесят наёмников? Но почему именно шестьдесят, для какой цели? Если бы я знал, что мне предстоит, я бы точно сказал, сколько людей для этого нужно. Возможно, хватит шестидесяти, а, возможно, нет. Я в растерянности. Я знаю, что ничего не знаю. Как вы хотите добиться результата, если ничего не говорите?

Отец Томмазо задумчиво посмотрел на меня, словно оценивая, и кивнул:

— Хорошо, Вольгаст, что ты хочешь знать?

Я подобрался:

— Монсеньор, у меня столько вопросов, столько… Я никак не могу понять: вы за англичан или за французов? Вы контролируете поставки серебра из Бургундии в английскую армию, поддержали моё участие в войне за лотарингское наследство и недовольны нашими с дю Валем отношениями. Вы в курсе, что он пытался судить меня за кражу моего же коня и казнить? Я более склонен считать, что вы поддерживаете Бургундию, но в то же время бываете при дворе дофина Карла. Вы главный инквизитор Франции, у вас в заветном сундучке свитки с fleur-de-lis. Я не понимаю, у меня голова кругом. Вы можете хоть что-то объяснить?

Слушая мои жалобы, отец Томмазо кивал головой с упорством китайского болванчика и улыбался. Когда я замолчал, его взгляд выражал самодовольство сытого хищника.

— Такие люди