Пленники белых ночей - Ирина Ширяева

Тетушка Китти поощрительно хихикнула.

– Это уже в двадцатом веке русалок начали изображать с рыбьими хвостами – по ошибке, чтобы не сказать – по невежеству, – хмыкнул Митя. – А все потому, что славянских русалок идентифицировали тогда с восточноевропейскими морскими девами – mermaid по-английски. Считается, что путаницу внес перевод на русский язык сказки Андерсена «Русалочка». Тогда как сказка на самом деле называется «Маленькая морская дева».

– Помилуй! Какая разница? – пожала плечами Долли. – Русалка или морская дева?

– Большая! – возмутился Митя. – Это разные мистические существа! Морские девы, как видно из названия, обычно живут в морях. Русалки – в реках. Mermaid имеют рыбий хвост и, в отличие от русалок, на берег не выходят.

Тетушки, не ожидавшие от племянника такого пространного экскурса в водную мифологию, слушали даже с некоторым изумлением. Мите же было приятно на минуту побыть не трясущимся перед грозным экзаменатором студентом, а всезнающим вальяжным лектором.

– В фольклорной традиции народов Европы встречаются разные образы морских дев: ундины, фараонки, мелюзины, мерроу, никсы… – важно излагал он. – Что же касается пресловутого рыбьего хвоста, то и здесь все не так однозначно. Например, тот же Уотерхаус изобразил германскую ундину точь-в-точь как славянскую русалку – прекрасной девушкой в белых одеждах, с распущенными волосами… И с ногами! – Митя громко кашлянул и продолжил: – А вот пример еще интереснее. В скандинавском фольклоре есть целая раса волшебных существ – никсы. Женщины у них имеют два обличья – девушки с рыбьим хвостом и человека. Причем когда никса превращается в человека, отличить ее можно только по мокрым краям одежды, – обвел лектор внимающую аудиторию пытливым взглядом. – Достаточно примеров? Вы видите, сколько водяных дев имеют облик обычной девушки или могут его принимать? А вы говорите – хвосты. – На этом Митя решил закончить свою маленькую лекцию. И, как положено, сделал вывод: – Так что рыбий хвост – это атрибут далеко не каждой водяной девы! – Здесь он раскланялся и предложил с деланой строгостью: – А теперь – вопросы!

Тетушка Китти с хитреньким выражением лица подняла руку, как на уроке.

– Господин профессор, можно мне?

– Пожалуйста, – благосклонно кивнул Митя.

– А как у всех этих… водяных дев… обстояло с… histoire d’amour[64]?

Митя снисходительно улыбнулся: Китти в своем репертуаре.

– Ну что вам сказать по этому поводу, – начал он, аккуратно поправляя воображаемое пенсне.[65] – Европейские демонические сущности женского рода вообще охотно выходили замуж за принцев или рыцарей. В том числе и морские девы. Вспомним, например, легенду о Мелюзине. Или ту же андерсеновскую неправильно переведенную «Русалочку».

– А наши-то, наши русалки? – не унималась Китти. – Они что?

– Гхм, – глубокомысленно кашлянул Митя. – Вообще-то славянские русалки – это утопленницы. Считается, что они заманивают молодых парней на глубину и топят. То ли мстят так мужчинам, то ли таким образом выходят замуж…

– C’est outrageant![66] – заявила Китти. – Морские девы, значит, замуж за принцев, а наши русалки – за каких-то утопленников?! Не верю, что не нашлась хоть одна умница, которая присмотрелась бы… ну, скажем, к князю.

– И утопила бы его, – подхватила Долли.

Все невольно рассмеялись мрачной шутке.

– Ну что ж, приятно было услышать, как основательно наш студент усваивает учебный материал, – заметила Долли. – На ять! Похвально, весьма похвально!

Митя польщенно поклонился.

– А теперь, извини, мне пора к гостям, – сказала тетушка, поднимаясь с дивана. – Успеем еще сегодня поболтать. Хотя вряд ли я смогу вспомнить что-то интересное вдобавок к тому, что рассказала о Софи… И об Эспере…

– Я тоже, – покачала головой Китти.

– Тогда, с вашего позволения, я удалюсь в свою комнату, – решил Митя. – У меня завтра последний экзамен. Еще успею позаниматься.

Хотя зуд расследования опять взял верх над благоразумием. И уже не терпелось открыть не учебник, а поисковик, чтобы проверить только что пришедшую в голову версию.

– И ты еще спрашиваешь! – шутливо возмутилась Долли. – Ты же знаешь, как мы рады, когда ты у нас гостишь! Конечно, переночуй, а завтра сразу на экзамен.

– Да я не ночевать, – уточнил Митя. – Побуду часов до одиннадцати и уйду.

– Куда, позволь спросить? – удивилась Долли.

– Так… Гулять… Белые ночи… – замялся племянник.

– Гулять… – мечтательно закатила глаза Китти. – И, конечно, не один?

Митя смущенно улыбнулся.

– Но у тебя же завтра экзамен! – нахмурилась Долли.

– Ах, Долли, не будь занудой! – воскликнула Китти. – Романтическое свидание в белую ночь гораздо важнее какого-то глупого экзамена!

Глава 15

Вилла Oblivion

Ночью погода не задалась с самого начала.

В воздухе витала какая-то невнятная водяная взвесь, почти неощутимая, но досадная.

Митя предложил Лизе свою куртку. При этом ругал себя, что не догадался захватить у тетушек какую-нибудь подходящую для нее одежку.

Но девушка все равно не приняла галантного жеста.

– Нас ведь до сих пор закаливают по системе Бецкого – основателя Смольного института, – объяснила она свой отказ. – Вы не представляете, как холодно у нас зимой в дортуарах![67] Так что для меня такая погодная неприятность… – Лиза рассмеялась. – C’est rien![68]

И правда, в своем довольно легком платьице смолянка выглядела весьма бодро.

До Гороховой добрались быстро: трамваи еще ходили. Им попался старый, скрипящий и облупленный.

Они опять ехали вдвоем в пустом вагоне. За окном плыли безлюдные улицы, громады домов как будто отражались в молоке.

Водителем была девушка с зелеными волосами, торчавшими перьями в разные стороны. Это придавало ей вид какого-то неземного существа. А, впрочем, кто в белую ночь мог еще водить поздние трамваи?

Пассажиров на остановках не было, и трамвай, почти не тормозя и звеня на поворотах, нес освещенный вагон по замершему пространству. Казалось, они едут в никуда.

– Остановка «Ротонда»!

Собственно, так оно и было.

Дверь в таинственное пространство им открыл все тот же консьерж – казак с лихо закрученными усами. На этот раз он держал заложенный пальцем французский томик Бодлера.

Увидев вчерашних посетителей, заулыбался и сделал гостеприимный жест зажатой в руке книгой:

– Прошу!

Но Митя вдруг понял, что ему не хочется видеть и разделять все те ярко-отрицательные эмоции, которые сейчас настигнут Лизу: обиду, разочарование, отчаяние. Непременно настигнут, когда она увидит… вернее, не увидит ею же придуманного и так горячо ожидаемого ответного знака от матери.

Не хотелось также испытывать при этом невольное злорадство – ага, я же, дескать, предупреждал.

Пусть первую минуту крушения надежды Лиза переживет сама. Все равно в эту минуту она не будет слушать Митю, что бы он ей ни говорил.

А вот во