Медведев. Книга 9. Сила - Гоблин MeXXanik

Морозов встал рядом.

— Похоже на то, — согласился он. — Илья поднимет, если пожелает. Он и не такое умеет.

— Отчего же уже не сделал? — удивился я.

— Чтобы вы повинились. Чтобы остались перед ним должником, — пояснил воевода с усмешкой. — Ежели он все исправил бы молча, то вы бы ничего не заметили и не оценили.

— И не поспоришь, — вздохнул я.

— Да и без согласия хозяина леса такого делать не следует, — продолжил Морозов. — Может низка вода тут больше пользы принесет.

— Леший и водяной ведь смогут договориться? — уточнил я.

— Они это делали много столетий до нас, — Владимир Васильевич покачал головой. — А уж если не справятся, то опять придут за ваш стол. И не удивляйтесь теперь тому, что делать они это станут чаще.

— Почему? — нахмурился я.

— Никифор уж больно хорошо потчует наших соседей.

Воевода долго смотрел вниз, потом поднял голову и окинул взглядом лес.

— Быстро здесь все заживает.

— Митрич постарался.

Владимир Васильевич присел возле обочины и провел ладонью по молодой траве.

— Посмотрите. Это не пересаживали. Она сама поднялась. И ветви вон на той сосне накануне были сломаны.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сосна ничем не отличалась от остальных.

— Северская земля сильная, — продолжил Морозов. — Я это давно заметил. Можно разворотить половину поляны, а через несколько дней уже придется искать, где именно все случилось. Лес здесь вообще будто не любит хранить следы дурного.

Он поднялся и стряхнул землю с ладони. Я некоторое время молчал. Слова воеводы отчего-то задели меня сильнее, чем должны были.

— Людям бы так, — тихо произнес я.

Морозов обернулся.

— Что?

Я покачал головой:

— Ничего. Просто подумал, что людям тоже не мешало бы научиться так приходить в себя после неприятных событий. Чтобы немного времени прошло, и снова трава росла.

Владимир Васильевич посмотрел на меня внимательнее.

— Что у вас случилось, княже? Вы сейчас говорили не про лес.

Морозов нахмурился.

— Не про лес. Но и не про себя.

Он не сразу понял. Потом лицо воеводы изменилось.

— А-а, — протянул Владимир Васильевич. — Вот вы куда клоните.

Он отвернулся и направился вдоль края оврага. Я пошел следом.

Некоторое время Морозов молчал. Видимо, решал, стоит ли сердиться на меня за непрошеное замечание. Потом тяжело вздохнул.

— Не думайте, что мне самому нравится помнить.

Владимир Васильевич остановился возле дерева и прислонился плечом к стволу.

— Иногда я бы многое отдал за возможность проснуться утром и не помнить половины своей жизни.

Он говорил спокойно, без привычной насмешки. Оттого я не стал перебивать.

— Я ведь сюда не от хорошей жизни пришел, Николай Арсеньевич. И новую начать захотел не потому, что старая надоела.

Морозов усмехнулся, но выражение лица получилось невеселым.

— Только память такая дрянь, что ее вместе со старой одеждой не выбросишь. Я пытался. Сначала думал: пройдет год, другой, и все притупится. Потом понял, что некоторые вещи остаются прежними. Просто учишься жить так, чтобы они не мешали вставать по утрам.

Он сорвал с ветки сухую иголку, покрутил ее между пальцами и отбросил.

— Иволгин недавно мне многое напомнил. Потом Никифор добавил. Теперь еще вы решили заняться моим воспитанием.

— Я не настолько смелый, — тотчас возразил я.

— Врете, княже. Вы давеча против реки с огнем полезли.

— Там у меня выбора не было.

— А сейчас есть?

Я улыбнулся. Морозов тоже едва заметно хмыкнул, но почти сразу снова посерьезнел.

— Только знаете… может, и хорошо, что я помню.

Он произнес это неожиданно тихо. Затем посмотрел на меня.

— Потому что я не самый хороший человек, княже.

Я нахмурился.

— Не соглашусь.

— А я вашего согласия и не спрашиваю, — произнес воевода и в его голосе появилась усталость. — Вы знаете меня таким, каким я стал здесь. А я помню себя другим. И забывать этого человека мне, наверное, нельзя. Когда у меня была сила и власть, я не управлял ими во благо.

Он снова посмотрел на лес. Я хотел возразить, но Морозов поднял ладонь.

— Не надо. Я не жалуюсь и прощения у вас не прошу. Просто говорю как есть. Я был уверен, что знаю, кто прав, а кто виноват. Знал, кого надо защищать, кого давить, кого уничтожать. И самое скверное — у меня хватало возможностей поступать так, как я считал правильным.

Он ненадолго замолчал.

В овраге продолжала шуметь вода. Где-то высоко над нами перекликались птицы, а между стволами лениво гулял ветер. Лес действительно выглядел так, словно недавняя страшная ночь ему только приснилась.

— Когда у человека есть сила, очень легко решить, что вместе с ней ему выдали право, — продолжил Морозов. — Особенно если рядом достаточно людей, которые кивают и говорят, что ты все делаешь правильно.

Я невольно вспомнил Платонова и его слова про то, что прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Кажется, Морозов подумал о том же.

— Вот ведь мерзость, — пробормотал он. — Слушал сегодня Платонова и злился. А сейчас думаю, что когда-то сам рассуждал почти так же. Только слова выбирал другие, покрасивее.

— Вы изменились.

— Потому что помню. Потому что стать прежним мне не позволяет опыт. Может, моя хорошая память и спасает меня от новых ошибок. Не дает снова поверить, что если можешь что-то сделать, то обязательно имеешь на это право.

Я опустил взгляд на молодую траву под ногами.

— Тогда забывать