Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова

— Босс, босс, повитуху я привёл! Арина Прохоровна только что поднялася.

— Умничка мой, — я ласково погладила парня по голове. — И быстро-то как.

— А ещё я за Верховенским следил. Он всю ночь провёл в тюрьме. Утром, когда Ставрогина не выпустили, он злой-презлой ушёл. А Ставрогин сам себя запер за решёткой и выходить отказывается. — Васька рассмеялся. Уселся за стол и принялся жевать пирожки.

— Руки помой! — прикрикнула я на пацана и даже ногой топнула, чтоб ускорить процесс.

— Спасибо, Ки… Антон Нилыч, — я кашлянула, донельзя довольная тем, что кроме еды Кириллов ещё принёс мне коробку с платьем.

Я сбежала приводить себя в порядок. Долго не могла выбрать, как волосы уложить. Хотелось оставить их распущенными, но если придётся опять бегать, лучше убрать.

Кириллов ждал меня с нагретым чайником. Увидев меня, он прикрыл глаза. Глубоко вздохнул и, будто бы смирившись, сказал:

— Вам знать надобно, Мария Тимофеевна… Ночью всё обошлось. Но мёртв Антон Лаврентьевич. Поутру скончался от пробитой головы.

Я отложила пирожок.

— Быть не может. Он не мог умереть, он же написал, что никто не умрёт!

— К сожалению, он слишком сильно повредился. Спросите у доктора Френцеля. Он утром его и нашёл. Я за врачом разу к нему пошёл, но он сказал, что повитуха нужна. Теперь все эти записи всего лишь глупость. — Он показал на кровать, где я аккуратно собрала заметки хроникёра.

— Мне самой надо проверить! — Я подскочила.

— Не делайте этого. Он умом болен был.

— Он спас прошлой ночью много людей. Ты даже не представляешь, что могло произойти. Я-то наивно надеялась, что раз каторжного поймали, пожара просто не будет.

— Неужели, вы верите в его надписи?

— Даже если это неправда, Антон Лаврентьевич верил. И он решился пожертвовать собой ради спасения людей. Уже за одну эту решительность нужно поблагодарить его.

Кириллов следил, как я собираюсь, как Васька наскоро запихнул себе в рот сразу две булки и быстро пережёвывает. И кивнул.

— Я с вами. Шатов занят, а вам лучше не ходить одной.

Антон Лаврентьевич действительно был мёртв. Его тело лежало в отдельной комнате в разрушенной больнице. Сюда его перевезли ожидать похорон, назначенных через два дня. Нас с Кирилловым заставили заплатить за похороны и забрать вещи покойного.

Нам ничего более не оставалось. Я думала, что он не может умереть. Или с его смертью закончится история. Хотя я уже не понимала, что в этом мире реальность, а что сюжет.

Я пыталась понять, почему второстепенный персонаж, который остался жив в конце романа, в моей истории умер? Как это повлияет на нас… я взглянула на Кириллова… всех?

Вернулись домой к Кириллову, я теперь боялась оставлять их одних.

— Одна жизнь ушла, другая на подходе. Надеюсь, это последнее испытание нам в этой истории, я бы не выдержала, — призналась я, слушая причитания сверху. И поморщилась. — Я бы не хотела рожать дома.

Кириллов на это заявление закашлялся.

А я подлила себе чая. Мы принесли всё, что попросила повитуха. И заплатили ей за наблюдение за девушкой. Мне заходить самой наверх было страшно. Я была всеми руками за больницу, но Мария — жена Шатова — отвергла мысль о переезде. Ей было явно нехорошо.

Мы с Кириллов волновались за Шатова, наверное, даже больше, чем он сам.

— Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? — сбивчиво пробормотал Кириллов. — В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы божии.

— А может быть в этом и есть смысл? Бороться за жизнь, даже появляться на свет через крик боли, чтобы с первой секунды понять, что жизнь достойна боли. И никакая боль не сможет её остановить.

— Если борьба — это жизнь, то смерть — венец жизни.

— Венец — это то, что в конце и подгонять не надо. — Я наставительно чокнулась с ним стаканом чая. — Хватит! На завтра назначили убийства Шатова! Мы должны заманить Верховенского в ловушку и прихлопнуть.

50.

50.

Ловить лучше на живца,

подсекать — на убой.

#МариЛовушка

Это было очень мрачное место, в конце огромного ставрогинского парка, где начинался старый заказной лес и стоял грот из диких камней, со сгнившими столом и скамейками. Огромные вековые сосны неясными пятнами выделялись во мраке, и в двух шагах нельзя было рассмотреть друг друга. Поэтому нам с Кирилловым легко было спрятаться в овраге неподалёку от грота и подготовить всё для Верховенского.

Место оказалось просто ужасное. И как Шатов догадался выбрать его? Далеко, криков тут никто не услышит. Так ещё и пруд рядом. Кажется, в этом-то пруду и притопят труп Шатова.

Я поёжилась, когда в вечерней тьме мелькнули тени.

Верховенский, Липутин и Виргинский принесли фонари и крались как светлячки среди деревьев. Уровень их организации равнялся нулю, говорили они громко, считая себя в безопасности. Хотя я, кажется, уже доказала, что со мной шутки плохи.

Неужели этот урод Верховенский рассчитывал на внезапность? Он же в курсе, что я знаю о его намерениях.

Всех слов мы не разобрали, но будущие уголовники точно спорили, стоит ли убивать Шатова и насколько риск оправдан. Верховенский клялся, что видел донос, и Шатов обязательно сдаст на всех революционеров, и их всех скопом отправят в Сибирь.

— Они настоящие подлецы, — зло прошептал Кириллов рядом со мной.

Я сжала его руку остерегая. Мы находились слишком близко, нас могли услышать. Мы притаились в гроте за грудой хлама из обломков столов и стульев. С каждой минутой становилось всё холоднее. И начался обычный для этого города вязкий затяжной дождь. Зонт открыть возможности не было, и Кириллов укрыл меня своим пальто.

Со нашей стороны отчётливо видны были тени полицейских, спрятавшихся в гроте, но подельники Верховенского их не замечали. Или это я их видела, потому что знала, куда смотреть?

— Так нельзя, господа! — вскричал громко один из заговорщиков и ушёл. И они опять принялись спорить, теперь уже с удвоенным напором, и кричали, пока не появился сам предмет разногласия.

Шатов разглядывал собравшихся исподлобья, уже зная, для чего они тут собрались. Он был лохмат, возбуждён и явно нервничал. Пальто висело расстёгнутое, волосы светились в свете фонарей золотым нимбом.

— Верховенский тоже тут прячется? — насмешливо спросил Шатов. Он подул на руки, и пар вырвался из его рта. На этот вопрос подельники заволновались и заотнекивались.

Верховенский и ещё один мужчина, действительно спрятались рядом. Шатов, должно быть, слышал, как они второпях бежали в укрытие: один в грот, а другой к нам.