41 - ый год. Часть 2 - Виталий Егоренков

Передайте вашим командирам наше послание: за каждого расстрелянного пленного мы будем уничтожать по десять немецких солдат или тех советских граждан кто работает на оккупационную власть.

Мы предлагаем отменить бесчеловечный бесчестный приказ или все кто будут участвовать в расстреле военнопленных рано или поздно будут уничтожены.

Посмотрел на немцев, чтобы убедиться что они поняли, и добавил:

— Если будут расстреляны наши пленные, в следующий раз вас ждёт не лёгкое ранение, а виселица. Донесите это послание до вашего руководства и ваших камрадов.

По моему знаку партизаны стали дырявить выстрелами руки немцев и тут же перевязывать раны бинтами.

Партизанские отряды стали собирать трофеи и постепенно отходить от аэродрома к лесным дорогам и тропинками.

С собой партизаны собирали зенитные пулемёты и лёгкие пушки и боеприпасы к ним, а тяжёлые орудия, с которыми тяжело передвигаться где-то помимо хороших шоссейных дорог приводили в негодность, ломали так чтобы фрицы не смогли починить.

Кроме того, партизаны забирали с собой раненых и даже убитых, благо оставалось время на их транспортировку для последующего погребения.

На их месте я бы взял с собой побольше боеприпасов, бензина и продуктов, но приказывать бросать погибших товарищей партизанам других отрядов я не могу, не в этой ситуации.

Даже своим бойцам не могу.

Гибель товарищей в бою сильно действует на боевой дух солдат, но нет ничего хуже чем бежать от врага сломя голову, бросая своих мёртвых друзей и раненых сослуживцев.

Тогда есть большой риск потерять боевой дух и боеспособность отряда в целом при сохранении жизней людей. Только вот они перестают быть солдатами, бойцами, превращаются в толпу потерявших волю и стойкость гражданских, думающих только о спасении своей жизни.

Почему-то большинство партизан пугает не сам риск гибели, к этому на войне постепенно все привыкли.

Больше всего партизан пугает вероятность погибнуть там где товарищи не смогут потом похоронить тебя по человечески.

Постепенно на аэродроме почти не остаётся партизан.

Только те кто сидит на зенитных пулемётах и орудиях, оставленных прикрыть отступление.

— Пора и нам, товарищ майор, — говорит мне Прибытько. — Вроде бы мы все что смогли собрали.

Действительно, большая часть нашего объединённого отряда уже успела погрузиться на трофейные машины и укатить в сторону нашей базы.

Можно было бы остаться на аэродроме, сменив за пулеметом одного из партизан, чтобы одной своей жизнью купить у этого мира его жизнь, но Помощник администраторов реальности предостерег меня от этого шага:

— Не нужно слишком сильно светить свои способности, разумный. В этот раз вам лучше отыграть роль нормального командира партизанского отряда. Незачем изображать из себя супермена. Вы и так слишком сильно показываете свои отличия от нормы аборигенам. К тому же менять свою жизнь на жизнь всего лишь одного обычного бойца нецелесообразно. Лучше оставить ее на дальнейшие сражения где ваша гибель и способность возрождаться в критически важной точке поля боя сбережёт десятки жизней ваших товарищей.

Я решил не спорить, но перед отъездом приказал отправить пленных раненых в руку фрицев в сторону немецких позиций.

Там их замечают не сразу, даже сначала выпускают несколько метких очередей, принимая за партизан, затем у немцев раздаётся громкая истошная команда: Стой, не стрелять, свои.

Пока уцелевшие под дружественным огнем пленные немцы добираются на своих позиций, мы за их спинами как за живым щитом успеваем поджечь заранее приготовленные бочки с бензином и покинуть аэродром.

Фрицам достаются лишь горящие развалины, где каждую секунду могут рвануть те боеприпасы, которые не влезли в наши грузовики.

Глава 17

20 августа 41 года 10.30

Следующий день мы целиком посвятили отдыху.

Партизаны были измотаны боем, но ещё больше тряской на грузовиках по не шибко хорошим дорогам Белорусской ССР.

Да и мне с Прибытько тоже нужно было отдохнуть и подумать о следующих целях нашей партизанской деятельности.

На утро нас ждал густой наваристый суп из трофейной немецкой тушёнки (Поликарпенко, интендант нашего объединенного отряда отыскал на аэродроме и набил целый грузовик ящиками с этим ценным и вкусным продуктом).

И теперь мы наслаждались содержимым из светло-коричневых банок с орлом и надписью Берлин по немецки.

Нам с Прибытько как командному составу полагалась привелегия в виде дрянного кофе со сгущеным молоком и плитка шоколада.

Поликарпенко даже себе любимому жалел эти продукты, обосновывая необходимость отцам-командирам думать за всех остальных партизан.

Только если попадалось в виде трофеев очень много кофе или шоколада, лишь тогда эти продукты попадали на стол простых партизан.

После сытного завтрака народ устроил себе постирушки.

Сначала помылись в ближайшем ручье, потом, используя трофейное немецкое мыло, очищали густо пропитанную грязью, потом, пылью одежду.

— Надо будет к зиме баньку срубить. — глядя на личный состав прикинул Прибытько. — Или даже не дожидаясь зимы, в сентябре где-то. И гонять народ пару раз в неделю, чтобы вшей не разводить.

В честь удачного рейда на аэродром по моему приказу Поликарпенко выдал по сто грамм трофейного шнапса.

Выпить за победу и помянуть погибших товарищей.

Народ сытый и слегка пьяный окончательно расслабился, повеселел и стал рассуждать о том чем можно будет заняться после окончания войны.

Кто-то надеялся вернуться к жене, детям, закончив службу, кто-то наоборот хотел продолжить военную карьеру, защищать родину, чтобы ни одна скотина даже не смела смотреть на СССР.

Кто-то мечтал вернуться к невесте, девушке с очень большими достоинствами, кто-то думал о высшем образовании, потому что в родном колхозе не было агронома, и урожаи оставляли желать лучшего.

Почти все партизаны были уверены, что война закончится быстро, за полгода, максимум год, нужно только собраться с силами, поднатужиться, врезать как следует, и вражина шустро побежит обратно в Берлин, теряя тапки.

То что конфликт окажется невероятно долгим, кровавым, разрушительным, никто не мог даже и подумать.