"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

Укладываясь спать под утро, когда сквозь ставни уже пробивались первые медно-золотые лучи, он впервые с момента ухода из здания Синедриона вспомнил о Майе. Для нее ли он так старался? Или – чего уж врать себе – дело было вовсе не в жрице, почти наверняка обреченной? Или не только в ней? Просто такова уж природа тех, кто – все-таки, хоть сотой долей души, хоть самым ее краешком – верил в Мертвых Богов. Ему всю жизнь хотелось чуда. А теперь его попросили – нет, ему приказали – сотворить чудо собственными руками. Не для того ли он, Мардук Пьецух, обычный и даже не самый удачливый журналист, пришел в этот грешный мир? Не в том ли его предназначение? И не было ли в этом настоящей искры божественного? Мардук блаженно закрыл глаза, голова его коснулась подголовного валика – и тут он вспомнил, зачем, собственно, ездил сегодня в Синедрион. Весь сон прошел, как ни бывало. Кем бы ни был этот мерзавец обвинитель, он не смеет так с ним обращаться. Шантажировать, угрожать, да еще и не ответить на главный вопрос – в чем фокус с жертвоприношениями и куда, на самом-то деле, подевали Астарота/Астарту? Мардук крайне не любил, когда крышесносный, по его мнению, материал, уплывал из рук. Итак, пока брошенное в землю зерно набухает влагой, и пробуждаются первые ростки, он сам расследует это дело.

Глава 5. Жертвоприношение

«Утро встретило нас прохладным ветром из степи. Особенно ощутимо это было потому, что под нашими красными рясами-ниндабами и под накинутыми на обритые головы капюшонами мы были совершенно обнажены. Как женщины – их посадили в соседнюю телегу, влекомую двумя ленивыми ичбанами – так и мужчины. В итоге вместо того, чтобы переживать о грядущем, я поджимал пальцы ног и старался занять как можно меньше места в повозке, чтобы никого не коснуться. Чопорный англичашка, скажете вы, и будете совершенно правы. Кстати, красные одежды местные носили, вступая в брачный союз, так что, видимо, цвет ниндабов предполагал какое-то извращенное бракосочетание обреченных на смерть жертв и демона.

Охранники наши все обкурились, от них несло сладковатой дурью, а для развлечения они время от времени тыкали в пленников копьями. Слава богам, наконечники были такими же тупыми, как этот сброд. Мунташи старался сидеть поближе ко мне. Амрот и Бальдр расположились у заднего борта, а Андрей, как зачастую в последнее время, пялился в пустоту, сидя в центре. Остальные жертвы, что-то знавшие или подозревавшие, держались от нас подальше. Что интересно, мечи Андрей оставил в Тавнен-Гууде под охраной Клауса. Только так ему удалось убедить нашу птичку отвязаться и не лететь следом. Клаус уселся на мечи, как куропатка на гнездо, и злобно шипел на любого, кто пытался приблизиться.

Однако самым странным было то, как нас провожали жители города. Выходя пару раз за стены дворца, я заметил, что тавнан-гуудцы редкостные домоседы. Однако этим утром на улицы высыпало, казалось, все население, от нищих до богачей. Они выстроились вдоль дороги, вдоль текущих грязной водой арыков, и стояли на коленях. Я тихо спросил у Мунташи, так ли провожают тут всех обреченных на смерть. Он покачал головой. Охранники тоже, слегка отрезвев от своего дурмана, испуганно переглядывались и сильней сжимали копья. Правда, когда мы выехали за городские ворота, весь их испуг прошел.

Мы тащились по степи больше десяти часов. Телеги поднимали клубы пыли. Выцветшее небо смотрело на нас без сожаления и без сочувствия. Мелкие птахи, похожие на жаворонков, стригли воздух над необъятным травяным простором. Первое время по обе стороны от дороги тянулись поля – похоже, здесь йер-су занялись земледелием, хотя на нашем Опале продолжали кочевать с табунами идалов. Потом злаковые культуры пропали, и снова вокруг была только степь, местами переходящая в настоящую пустыню. Нас не кормили и не поили, ни мужчин, ни женщин, и не давали слезть с телег, чтобы справить нужду. Где-то на полпути, уже после полудня, Мунташи поднял голову к небесам и завел тоскливую песню на местном языке. Я ожидал, что кто-нибудь из охраны огреет его копьем, однако стражи, похоже, были людьми привычными. Сначала песню подхватила девушка с соседней повозки – тонкий девичий голос понесся над равниной, вверх, в белое от жара небо – а потом и другие узники, и даже, как ни странно, Андрей. Откуда он знал эту песню? Считывал прямо из голов певцов? Или это было что-то древнее, неподвластное разуму? Голос у него тоже как будто стал моложе и звонче, чем я помнил по Лиалесу и истории с Плясунами. Примерно таким голосом он исполнял песню на обрыве, в Равнинном Храме, перед тем, как разбить черную гитару о камни. Каким-то образом я тоже понимал слова:

Ветер стонет в бескрайней степи,

Телега скрипит, приминая пыль,

Время течет, как меж пальцев песок.

Слышишь ли, Мать, наш последний вздох?

О, степь, ты широка как судьба,

Но нам уже нет дороги назад,

Демон ждет в храме, огонь зажжен,

О Мать Кобылиц, прими нашу боль.

Солнце садится, закат багров,

Там, высоко, в обители богов,

Слышишь ли, Мать, наш последний вздох?

Закат над степью течет, как кровь.

О, степь, ты широка как судьба,

Но нам уже нет дороги назад,

Демон ждет в храме, огонь зажжен,

О Мать Кобылиц, прими нашу боль...

Меня от этого заунывного пения и непрерывной тряски потянуло в сон, и, примостившись кое-как у борта телеги, я закрыл глаза и задремал. А что? В чем моя вина? Наверняка в какой-то иной жизни я был бы обычным сельским врачом, не наделенным избытком воображения. Ну не хотелось мне представлять, как меня швырнут на алтарь и вырвут из груди сердце, а демон с хохотом вопьется в него клыками. К тому же, будем откровенны – я понятия не имел, что задумал Варгас, но барону Халфасу заранее сочувствовал…»

Гураб не понимал, что происходит. Они добровольно нацепили жертвенные плащи-ниндабы, добровольно уселись в корявые колымаги и добровольно ехали на заклание. Прежний Андрас просто заявился бы в храм и разнес все к чертям свинячьим. Этот болтался в телеге, обняв руками колени, покорно глотал дорожную пыль, пялился в