Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

***

Апартаменты на третьем этаже когда-то служили домом для человека, не привыкшего себе отказывать. Прежний владелец явно питал слабость к позолоте, тяжелому бархату и пасторальным пейзажам на стенах. Теперь же золото облупилось, бархат пропитался едкой гарью и пылью, а картины висели вкривь и вкось, щеголяя рваными пулевыми отверстиями.

Однако кровать уцелела — массивная, с искусно вырезанным изголовьем и матрасом, который всё еще помнил былую роскошь. Она была достаточно велика, чтобы вместить троих.

Китнисс сидела на самом краю, не сводя глаз с окна. За стеклом раскинулся ночной Капитолий — притихший, зловещий, с редкими всполохами пожаров, лижущими горизонт. Война не прекращалась: где-то там, в иных кварталах, другие люди продолжали убивать и умирать. Но здесь, за этими стенами, воцарилась хрупкая тишина.

Пит лежал на спине с плотно сомкнутыми веками. Его плечо перевязали заново: медик на временной базе обработал рану, наложил аккуратные швы и вколол ударную дозу антибиотиков. Ничего критического, как он выразился: пуля прошла навылет, задев мышцы, но не затронув кость. Через неделю будет как новый.

Через неделю. Если, конечно, доживет.

Джоанна устроилась в глубоком кресле у окна, поджав под себя ноги. Она медленно и сосредоточенно чистила ногти острием ножа, не удостаивая присутствующих даже взглядом.

Тишина затягивалась.

— Как он? — наконец нарушила молчание Китнисс.

— Спит, — отозвалась Джоанна, не поднимая головы. — Или делает вид. С ним никогда нельзя быть уверенной до конца.

— Делаю вид, — голос Пита прозвучал хрипло и сонно. Глаз он так и не открыл. — Но могу и перестать.

— Спи, — отрезала Китнисс. — Тебе необходим отдых.

— Мне нужно много чего. И отдых в этом списке стоит на самом последнем месте.

Джоанна язвительно фыркнула:

— Типичный мученик. «Посмотрите на меня, я воплощение самоотверженности».

— Я не мученик, — спокойно возразил он. — Я реалист.

— Ты идиот, — она с резким щелчком убрала нож. — Идиот, который в одиночку попер против двадцати трех вооруженных людей. Без единого клочка брони.

— Против четырнадцати, — поправил Пит. — Девять купились на твой отвлекающий маневр и покинули зал.

— О, ну тогда всё меняется! Всего-то четырнадцать. Настоящая прогулка в парке.

Пит разомкнул веки и устремил на неё долгий, изучающий взгляд.

— Ты злишься.

— Нет.

— Злишься.

— Я… — Джоанна осеклась и резко отвернулась к окну. — Я просто испугалась. Когда ты перестал выходить на связь. Прошли те двадцать минут, а потом — тишина, серия выстрелов и снова мертвая тишина. Я не знала, что и думать…

Она замолчала, оставив фразу незавершенной.

Китнисс пристально смотрела на неё. Перед ней была Джоанна Мейсон — резкая, колючая, надломленная. Женщина, привыкшая прятать первобытный страх за язвительностью, невыносимую боль — за гневом, а привязанность — за едкими насмешками.

— Я тоже испугалась, — негромко призналась Китнисс.

Джоанна медленно обернулась.

— Когда твой голос исчез из эфира, — продолжила Китнисс. — Когда донеслись звуки боя. Я была уверена… — она тяжело сглотнула, — я была уверена, что на этом всё. Что ты уже не выйдешь оттуда.

— Но он вышел.

— Да. Он вышел.

Они замерли, глядя друг на друга. Две женщины и один мужчина, лежащий между ними — в самом прямом смысле, на этой огромной кровати. В иной ситуации это должно было показаться неловким, странным или даже неправильным. Однако Китнисс не чувствовала ничего подобного. Только бездонную усталость и еще какое-то щемящее, неуловимое тепло, которому она пока не решалась дать имя.

Тишина затянулась. Джоанна долго не сводила глаз с Пита, всматриваясь в его расслабленное во сне лицо, казавшееся сейчас почти умиротворенным.

— Раньше я ничего не чувствовала, — наконец произнесла она. — Ну, убивал он — и что с того? Мы все этим занимаемся, на то она и война. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Но теперь… теперь я вижу, что с ним происходит «после». Как он застывает, уставившись в пустоту. Как у него дрожат руки, когда он уверен, что за ним никто не наблюдает. Как сильно он всё это ненавидит.

— Ненавидит? — эхом отозвалась Китнисс.

— Именно, — подтвердила Джоанна. — В нем нет ни капли гордости за содеянное, нет ни грамма упоения. Он просто… выполняет работу. Потому что обязан. Потому что больше некому.

Китнисс молча кивнула. Она понимала, о чем речь — она видела ту же картину.

— В этом его проклятие, — тихо добавила Джоанна. — И его дар. Он способен совершать то, что окончательно ломает других. И при этом не сломаться самому. Почти.

— Почти?

— Почти, — Джоанна подняла на нее взгляд. — Он держится изо всех сил, но трещины уже пошли. Я их вижу. Думаю, ты тоже.

Да, Китнисс их видела. Тонкие, глубокие разломы, скрытые глубоко под кожей. Рано или поздно они неизбежно начнут расти. Настанет день, когда он надломится — не под градом пуль на поле боя, а изнутри, под невыносимым весом всего, что накопилось в душе. Если только рядом не окажется того, кто поможет удержать эти осколки, не давая им рассыпаться.

— Ты его любишь, — произнесла Китнисс. Это не было вопросом — лишь констатацией факта.

Джоанна ответила не сразу. Она задумчиво повертела нож в пальцах и лишь затем убрала его в ножны.

— Не знаю, — выдохнула она наконец. — После всего, через что я прошла… я не уверена, что всё еще способна на это. Любить.

— И всё же?

— Но когда он рядом, мне становится легче дышать. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя… настоящей. Не какой-то сломанной игрушкой или титулованной Победительницей. Просто — собой. — Она криво, безрадостно усмехнулась. — Любовь ли это? Понятия не имею. Но это нечто очень важное.

Китнисс погрузилась в молчание, обдумывая услышанное.

— Он смотрит на тебя так же, — нарушила тишину Джоанна. — На нас обеих. Совершенно одинаково. Поначалу я бесилась — думала, он играет или просто пользуется случаем. Но со временем до меня дошло.

— Что именно?

— Что его сердца хватает на двоих, — Джоанна едва заметно пожала плечами. — Не представляю, как это устроено. Не уверена, что в нашем мире такое вообще допустимо. Но он… он просто особенный. Такой же надломленный, как и мы, но иначе. Его сломали