Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова

найду его и заберу. Я же тоже кое-что понимаю, доктор. У вас учился. Могу сложить одно с другим. Для массового воздействия лекарственный удар не лучшая идея. Использовать ниторас нужно индивидуально, учитывать возраст, вес, прием других лекарств, привычку к алкоголю... Средняя доза для одних будет мала и не подействует, а другие ею могут отравиться. Так грубо работать допустимо только на пороге серьезного, очень серьезного конфликта, всеобщей катастрофы, когда потери не считают. Ударный эффект по большинству будет, массовый психоз спровоцирует, а вину за пострадавших спишет война. Значит, готовиться нужно к самому худшему.

– Вы заберете ниторас, – сказал Илан, – и что будете с ним делать?

– Брошу в воду.

– А голубей?

– Выпущу.

– Они прилетят без писем – не подозрительно?

– На корабле был бунт, этого и так не утаить. Не убивать же птиц. Жалко. Пусть летят.

– Что станет с командой? Казнят зачинщиков?

Зарен помолчал. Илан понял так, что, возможно, не только зачинщиков, но и лишних свидетелей.

– Трудно предсказать, – отвечал наконец хофрский доктор. – Но дело уже сделано, назад не повернуть. Все будет зависеть от того, как и о чем договорятся кланы и сильные семьи внутри кланов.

– Чем-то можно помочь? Предотвратить?.. А если "Грому" не возвращаться на Хофру?

– Не возвращаться он не может. Команду уже поделили на благонадежных и... арестованных. Помочь тут способно лишь одно – если взбунтуется вся Хофра, начиная с Совета глав кланов и заканчивая береговыми дикими поселениями. Чтобы бунт на "Громе" на фоне новых событий показался малозначащим происшествием. Но этого не будет ни с лекарством, ни без, даже если в Совете случится драка из-за несогласия кланов друг с другом. Дело "Грома" заведомо проиграно. Ту часть удачи, которая еще немного светит на Арданском горизонте, с "Орла" не упустят, попробуют перехватить.

– А вы? Тоже вернетесь? Или останетесь с господином Чаёрином?

Вопрос для Зарена был трудным.

– Я не имею права оставаться, – сказал он. – У господина Чаёрина вся семья – он и его дочь. Они могут уехать в Тарген, наплевав на то, что его объявят преступником, и никто из-за них не пострадает. У меня не так. У нас на острове обычно большие семьи. Но лекарство я все равно не отдам. Тем способом, которым его запланировано употребить, можно натворить слишком серьезных бед.

– Мне кажется, выбросить его сейчас – значит, просто отложить неприятности. Способ все равно найдут и за лекарством дотянутся. Ваша жертва будет напрасной.

– Может быть, что-то смогут сделать крылатые, – пожал плечами Зарен. – Когда они вместе, возможностей у них больше. Небесные Посланники разных кланов не объединялись очень и очень давно. Жаль, что они все в той или иной степени нездоровы... Я надеюсь только на них.

А мне-то как жаль, думал Илан. И я на них надеюсь... но мало. Больше на себя.

– Из-за меня не печальтесь, я для себя все решил. Я бы хотел сказать вам и вашей матушке спасибо, – Зарен твердо шагал рядом с Иланом. – Я к ней потом еще зайду поблагодарить, надеюсь, будет время. А сейчас скажу вам... Своим примером и словами вы перевернули мою жизнь и поставили ее как надо. Я, знаете, даже жить не хотел, настолько до встречи с вами все было не так. Теперь я знаю, ради чего живу и что мне делать. – И он показал Илану зажатый в ладони жетон с красной каймой, принадлежавший Вояке. – Вы не бойтесь, с этой штукой нам никто слова поперек не скажет. И, если не ошибаюсь, на "Громе" все еще дежурит арденнская портовая стража. Ну как, идёте?

Илану на короткий миг стало стыдно: других он учит сопли не жевать, а сам? То ему неймется, что в хирургии он сопляк, хотя другие говорят ему: ты чертовски хорош для сопляка. То думает, что в госпитале он мамин хвост, а не самостоятельная фигура. То ему кажется, будто в политике он ничего не понимает, поэтому он придерживает не только слова, но и решения. Ждет, что станет яснее или спокойнее. А станет ли? Чего ждать-то? Такое спокойствие – как фаза мнимого благополучия при перитоните. Когда в покое – не болит. Но стоит пальцами нажать...

– Иду, – сказал он Зарену. – Сначала вместе на "Гром", потом вместе в карантин. Поддержите меня, когда я буду требовать наложить карантинные меры на город.

– Потом в госпиталь?

– Нет, по шее получать – сам справлюсь. – Потом в один кабак, если его не прикрыли. Хочу спросить у умельцев рецепт добавок к арданской водке. Или давайте в кабак сразу, он по пути. У меня есть одна идея... Не знаю, понравится ли вам, но, может быть, это хоть что-то изменит.

– Все, что от меня зависит, – пообещал Зарен.

Больше у Илана с Зареном не разговаривалось. Невовремя было бы и изнутри не шло. Можно и нужно было спрашивать у хофрского доктора, каких черных мозголомов то ли боится, то ли восхищается ими Вояка, сколько всего кланов было изначально и отчего они развалились и разбежались, а клан черных вовсе изгнали (и он неплохо прижился на теплом южном берегу, где натворил, конечно, дел, чего уж там; история Арденны всегда была богата на черные и кроваво-черные моменты), в чем суть способностей Илана, и многое другое. Но у Зарена было такое одухотворенно-решительное лицо, что Илан понимал – человеку было откровение, человек идет на жертву и на подвиги, а он, Илан, нечаянно осветил ему путь, и, если сейчас начать об этом разговаривать, хотя бы просто попробовать тронуть собственным фоном, то или доктор Зарен протрезвеет и откажется, и всю оставшуюся жизнь будет казнить себя за малодушие, или Илан, по свойствам черной клановой крови, чего-нибудь испортит, собьет с пути. Поэтому нельзя. Пускай решает сам.

Порт еще не очистили после шторма. Вернее, его очистили не весь. Для окончательного наведения порядка не хватило сил и понимания, в какую сторону поедет государь Неподарок. На набережных первой линии в сторону к Адмиралтейству на пристанях, тротуарах и возле парапетов пусто, чисто и холодно, ни клерков, ни флотских, ни купцов. Илану туда было не надо, они с Зареном шли в противоположную сторону. Возле контор средней руки морской мусор оказался щедро присыпан бумажными флажками, сухими цветами безвременника, рваными фонариками и грязной пальмовой бумагой, в которую по мелким лавкам