Боярский сын. Отрок - Алексей Владимирович Калинин

Император с интересом посмотрел на меня.

— Отсрочке? Насколько?

— Чтобы она проводилась не сегодня, а хотя бы через неделю, Государь, — я развел руками, демонстрируя свои порванные перчатки и ссадины. — Как вы могли заметить по нашему внешнему виду, последние сутки выдались для нас крайне… насыщенными. Ристалище чести в Академии, затем битва на тех самых складах, из-за которых мы здесь собрались. Мне нужно хотя бы несколько дней для восстановления.

Император чуть заметно усмехнулся краешком губ.

— Это разумное требование. Корона дает свое согласие. Суд чести состоится ровно через семь дней на Императорской Арене.

Я снова вежливо поклонился. Когда я выпрямился, мой взгляд случайно пересекся со взглядом принцессы Марии. Юная красавица смотрела на меня, чуть приоткрыв пухлые губки. В её огромных глазах читался такой откровенный интерес к избитому, перепачканному сажей парню, не побоявшемуся принять вызов насмерть, что я, повидавший сотни женщин за былую жизнь, внезапно почувствовал, как к моим щекам приливает предательский мальчишеский румянец.

Ядрена медь, Елисей, соберись! Нашел время строить глазки царским особам!

Вообще, я кожей чувствовал, как абсолютно все взгляды присутствующих сейчас скрестились на мне. Оно и понятно почему. Из всех Ярославских я считался самым слабым по рангу. «Отрок», пустышка, не умеющий толком управляться с живицей. Я скрывал, что открыл в себе дар огня в той мере, в какой он у меня есть. У Мезинцева сказали только, что он прорвался, но не уточнили — в каком объёме. Да и на Ристалище чести я не показывал его, старался обойтись привычным набором.

Мезинцев думал, что выбрал легкую мишень, гарантированную победу. Кто-то видимо, шепнул ему, что мой вчерашний успех на Ристалище — чистая случайность.

— Хорошо, — Император перевел взгляд на сияющего Мезинцева. — А кого вы, Константин Егорович, выставите в качестве бойца на Суде чести от своего имени? Учитывая, что вызываемый — юноша ранга Отрок, вы обязаны выставить бойца такого же ранга.

— У меня есть такой человек, Ваше Величество! — торопливо, с готовностью закивал Мезинцев, потирая влажные ладони. — Мой личный воспитанник. У него официально подтвержденный ранг «Отрок», всё по правилам! Он и будет сражаться на этом суде.

Я мысленно рассмеялся. Ну да, конечно. «Отрок». Сто процентов какой-нибудь накачанный до краев запрещенной алхимией мутант или профессиональный головорез, которому искусственно занизили ранг специально для таких вот грязных подстав.

Судя по всей той ситуации, что сейчас сложилась, подстава готовилась капитальная. И Суд чести был выбран на самый крайний случай.

Мезинцев превратился в загнанную в угол крысу и теперь был готов бросаться на всех.

— Что ж, — медленно, торжественно произнес император, поднимаясь со своего массивного кресла. Все присутствующие немедленно встали. — Раз так, то корона обязана почтить незыблемые традиции предков и удовлетворить запрос просящего. Суд чести назначен. Если, конечно, ни у кого из присутствующих прямо сейчас не возникнет законных возражений.

Иван Вячеславович перевел многозначительный взгляд на моего отца.

Святослав Васильевич побледнел. Как глава рода, он имел полное, абсолютное право наложить вето на участие своего младшего, «слабого» сына в смертельном поединке. Мог потребовать заменить бойца на Яромира или даже выйти сам. Отец сжал кулаки, набрал в грудь побольше воздуха, собираясь сказать веское «нет»…

Я поймал его взгляд. И очень быстро, но уверенно, с легкой полуулыбкой качнул головой из стороны в сторону.

«Не надо. Я справлюсь, отец. Доверься мне».

Святослав Васильевич замер. Секунду мы смотрели друг другу в глаза. В его взгляде боролись инстинкт родителя, желающего защитить свое дитя, и гордость за сына, который впервые показал настоящие, волчьи клыки Ярославских.

Отец шумно выдохнул через нос. Поджал губы, превратив их в суровую линию. И коротко, резко кивнул. Возражений нет.

Жребий брошен. И через неделю кто-то потеряет всё.

Ох, боярин Мезинцев… Ты даже не представляешь, какого монстра ты только что сам вызвал на арену.

— Раз ни у кого нет возражений, то не смею никого задерживать. О времени и оружии дуэлянтов для Суда чести будет сообщено позднее.

— Но… — начал было Мезинцев.

— Возражений не было! — холодным тоном напомнил император. — До встречи, Константин Егорович. Всего доброго, господа.

Присутствующие кланялись и выходили из кабинета. Сначала выходили по старшинству и древности рода, поэтому князь Долгополый имел право покинуть комнату первым.

Император отпустил всех. Но в самый последний момент, когда я уже собирался отвесить дежурный поклон и выйти следом за братом, Иван Вячеславович поднял руку, останавливая меня коротким, властным жестом.

— А вас, Елисей Святославович, я попрошу задержаться.

Просьба императора по сути является законом. Поэтому я и остался.

Зал опустел. Ушли даже гвардейцы-телохранители, бесшумно притворив за собой створки, толщина которых могла бы выдержать попадание из танкового орудия.

В кабинете остались пятеро: сам Государь, двое его наследников, прекрасная принцесса Мария и я — избитый, перепачканный в бетонной крошке и чужой крови «слабый» наследник рода Ярославских.

Император тяжело вздохнул, потер переносицу длинными пальцами, и вся его официальная, парадная суровость вдруг немного потускнела, уступив место цепкому, проницательному любопытству матерого хищника.

— А теперь, Елисей, когда мы остались без лишних ушей, — негромко, но так, что каждое слово впечатывалось в подкорку, произнес монарх. — Рассказывайте. Что там случилось на самом деле? И не смейте кормить меня сказками про обычных контрабандистов. От вас несет порохом, смертью и чем-то ещё…

Я выдержал его стальной взгляд, не моргнув и глазом. В моей груди пульсировала ярость, но в памяти намертво сидело слово чести, данное отцом. Я бы мог всё рассказать, но тогда бы слово отца перестало иметь вес. А этого он не мог допустить. Всё-таки честь была важнее жизни!

— Ваше Императорское Величество, при всем моем безграничном уважении, я отвечу вам то же, что сказал ранее, — я вежливо, но твердо склонил голову. — Я не могу добавить ничего нового. Но, Государь: боярин Мезинцев совершил вопиющую подлость.

Я сделал паузу, чтобы мои слова прозвучали весомее, и продолжил:

— Он направил вам лживую жалобу, задержал моего отца здесь, во дворце, связав ему руки бюрократией, а сам в это же самое время послал до зубов вооруженных головорезов для рейдерского захвата наших законных земель. Согласитесь, это мы должны взывать к имперской справедливости, а не этот… боярин.

Иван Вячеславович долго смотрел на меня. В его глазах не было гнева — скорее, понимание и даже капля уважения.

Император шумно выдохнул, откидываясь на спинку кресла, и