Командор - Алла Белолипецкая

По такой вот черной земле с редкими зелеными островками — по освободившемуся от снега Марсову полю — поздним апрельским вечером бежал человек: штабс-капитан Измайловского полка Яков Скарятин. Поминутно он оскальзывался на слякотной, как жидкое тесто, земле, и несколько раз падал. Но всякий раз вставал на ноги и снова пускался в бегство.

«И как это меня угораздило попасть в такой переплет? — бормотал перепачканный землей и исцарапанный в кровь бедолага. — Какого дьявола я в это влез? Опростоволосился ты, Яша, ох, как опростоволосился!..»

Впрочем, все его сетования таили в себе долю лукавства. Влез он в это: согласился вступить в сговор с Платоном Зубовым и кое-кем с кем ещё — по причине самой банальной. Уж больно хороший куш светил ему в этом деле! Да, его семейство было отнюдь не из бедных, но таких непомерных денег, какие ему посулили тогда, около трех месяцев назад, он в своей жизни ни разу не держал в руках: пятьдесят тысяч рублей серебром! Да на них два новых имения можно было себе прикупить!.. А условия получения этой гигантской суммы представились ему просто смехотворными.

Говоря откровенно, Скарятин поначалу решил, что князь Платон, обратившийся к нему с этим предложением, решил сыграть с ним неумную шутку. Да, он, Яков Скарятин, интересовался всем мистическим и загадочным, но с единственной целью: подражать человеку, которого он боготворил — Петру Александровичу Талызину, недолгое время служившему одновременно с Яковом Федоровичем в Измайловском полку. Правда, Талызин был в то время уже генерал-майором, а сам Скарятин — только прапорщиком. Но при этом Петр Александрович держался со всеми офицерами полка так просто и по-дружески, как если бы и не видел разницы в положении между ними и собой. А потом господина Талызина произвели в генерал-лейтенанты и назначили командовать Преображенским полком. Однако и после этого он не забыл своих прежних сослуживцев и не раз приглашал их в гости в свою квартиру на Миллионной.

Конечно, Скарятин знал, что у него самого нет и десятой части тех дарований, которыми обладает генерал Талызин. И потому-то, быть может, Яков Федорович и согласился в конечном итоге на предложение Зубова — когда уяснил, что тот не шутит. Деньги деньгами, но когда еще представится такая возможность потешить свое честолюбие! Хотя бы раз в жизни ощутить себя обладателем львиного сердца, крыльев орлиных, говоря словами великого Державина.

Утром 11-го марта он принял из рук порученца, прибывшего к нему от имени князя Платона, туго набитый кошель из тисненой кожи: обвязанный атласной лентой, под которой белел не надписанный конверт. В нём лежал один-единственный листок бумаги: приглашение на вечер к господину Талызину. Ну, а кошель содержал в себе десять тысяч рублей полновесным серебром: выданный Скарятину аванс.

Вот так и вышло, что вечером того дня Яков Федорович пошел на Миллионную улицу. Покорно, как марионетка, которую дергает за веревочки искусный кукловод, он ел и пил на квартире Талызина вместе с другими заговорщиками. Покорно вышел на Миллионную улицу вместе с отрядом Зубовых и Беннигсена, а затем двинулся с ними к Михайловскому замку. Покорно вошел внутрь. И только там — в этой новой, еще не обжитой, императорской резиденции, — Скарятин обрел, наконец, способность мыслить самостоятельно: надо было исполнять данное обещание. Благо, сделать это особого труда не составляло.

Когда Яков Федорович очутился в спальне императора и задвинул щеколду на двери, то поначалу просто стоял и смотрел — как ему и было велено. А в момент, когда к нему обратился Платон Зубов, Скарятин сделал условленную вещь: снял офицерский шарф, которым был препоясан. И передал его князю.

Ну, а дальше всё случилось так, как Скарятину и было обещано. Ибо загадочный месье Леблан, царский лейб-медик, сказал ему: «Только тот, кто не ищет личной выгоды в смерти венценосца, способен призвать духа освобождения — который избавит Россию от тирании Павла». Таинственная сила — не имеющая зримого облика, но более чем реальная, — подхватила Павла Петровича и швырнула его на пол. А затем она же умертвила его — хоть и довольно страшноватым способом. Да, в тот момент Якову Федоровичу думалось, что всё произошло именно так!..

И он испытал такое облегчение и такой восторг, что едва не принялся целовать других заговорщиков, что находились рядом с ним. Кабы не было среди них князя Яшвиля — он, может, и расцеловал бы их всех; но целоваться с таким субъектом — это уж, господа, увольте. Так что Скарятин вместо этого вознамерился продекламировать отрывок из стихотворения «Властителям и судиям» своего любимого поэта — Гаврилы Романовича Державина:

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны,

И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет,

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Но заняться декламацией он не успел: стычка, случившаяся между Талызиным и гнусным Яшвилем, мгновенно его отвлекла. И, уж конечно, Яков Федорович почел своим святым долгом заступить дорогу Яшвилю, который посмел кинуться со шпагой на его бывшего командира!

А потом — случилось то, о чем никто Якова Федоровича не предупреждал. Лейб-медик Леблан, что вошел в спальню убиенного (вроде бы) императора, взял, да и вернул его к жизни. Ну, или просто — вернул. И, по всем вероятиям — не совсем его. Ибо, хоть Яков Скарятин и не почитал себя знатоком оккультных практик, даже ему было ясно: нельзя просто взять и воскресить того, кто уже умер. Лишь Господу Богу было под силу такое! А в том, что Павле умер, у штабс-капитана Скарятина сомнений не было никаких. И кто же, спрашивается, тогда оказался перед ними: сидевший на полу в окровавленной ночной рубашке и благосклонно им улыбавшийся?..

И, пока Яков Федорович безуспешно пытался это понять, случилась ещё одна неприятность. Кто-то успел забрать шарф Скарятина — наброшенный Лебланом на императора. А, забрав, куда-то его спрятал. И, сколько Яков Федорович ни озирался по сторонам, сколько ни обращался с вопросами то к одному своему сотоварищу, то к другому — никто об этом шарфе ничего ему сказать не мог. А спросить о том лейб-медика не и имелось никакой возможности: он ни шаг не отходил от нового императора.

Неуместная эйфория, что нахлынула перед тем на Якова Федоровича, бесследно пропала: как будто что-то вышло, вырвалось наружу из его души, и всё внутри сделалось