Командор - Алла Белолипецкая

пустым. Какое уж тут было — искать дальше свой шарф!.. Скарятин оказался рад, что ноги кое-как вынесли его из спальни самодержца. Которого де-факто именно он, Яков Скарятин, убил — в этом штабс-капитан Измайловского полка не сомневался. Как не сомневался и в том, что в нечестивом воскрешении императора тоже имелась его вина. Пусть даже — невольная.

Глядя прямо перед собой, Яков Федорович двинулся — сам не зная куда. И подивился, когда обнаружил: передвигался он не в случайно выбранном направлении. Впереди него, будто указывая ему путь, шел Платон Зубов. Следуя за ним, штабс-капитан выбрался из Михайловского замка и побрел, еле двигая ногами, по одной из аллей замкового парка. Где и увидел беседующими двух своих знакомцев: князя Платона Зубова и генерал-лейтенанта Талызина. Заметил ли его Зубов — этого Скарятин не знал. Но вот Петр Александрович Талызин точно его разглядел — и проводил долгим пасмурным взглядом. Будто предвидел генерал-лейтенант, что вскоре обрушится на Якова Федоровича…

Вот только сам Скарятин ничего такого не предвидел. И по дурости своей думал: князь Платон для того пригласил его нынче в гости к своей красавице-сестре, чтобы там передать ему оставшуюся часть денег — сорок тысяч рублей, ни много ни мало! Да и вправду — деньги ему передали, всё честь по чести. Вот только, уже провожая его к дверям, Платон придержал Скарятина за рукав и сказал ему на прощанье несколько фраз, от которых у Якова Федоровича чуть руки-ноги не отнялись — а уж язык отнялся начисто! Так что он не смог и словом возразить против тех чудовищных вещей, которые услышал.

Он, Яков Скарятин, должен был отправиться к своему бывшему полковому командиру, Петру Александровичу Талызину, и передать тому сообщение: ежели господин Талызин не прекратит доискиваться, что же на самом деле произошло с императором в ночь с 11-го на 12-е марта, то его знакомец Яков Скарятин будет обвинен в попытке убийства государя — путём удушения. Каковую — попытку — удалось сорвать лишь благодаря своевременному вмешательству доблестного лейб-медик Леблана, сумевшего восстановить жизненные процессы Павла. И за покушение на августейшую особу он, штабс-капитан Скарятин, будет приговорен к казни путем четвертования — как Емельян Пугачев. А в доказательство его вины будет предъявлен белый офицерский шарф с вышитой на нем Якова Федоровича монограммой — при помощи коего император якобы и был удавлен. Пусть и не до конца.

Только тут, задним числом, Скарятину и вспомнились все странности, что произошли с ним за полтора месяца до того дня, как ему передали десять тысяч и приглашение к Талызину!

— Да, и вот еще, — прибавил между тем князь Платон. — Теперь, когда у вас на руках имеется пятьдесят тысяч серебром, вы можете решить бежать. Купить подорожную и паспорт на чужое имя, чтобы покинуть пределы империи.

Яша покачнулся и чуть было не упал. Мысль о побеге за границу посещала его с того самого момента, как он понял: при его прямом содействии российский трон занял дьявольский ревенант.

— Так вот, — закончил Зубов, — я обязан вас предупредить: вам даже из столицы не выехать. Всем караульным на всех заставах уже розданы ваши приметы. Вас непременно задержат. И тогда уж вас ничто не спасет.

Вот тогда-то Яков Федорович и пустился удирать очертя голову. Он даже не отдавал себя отчета, куда именно направляется. И понял это, лишь когда пересек Марсово поле и выбежал на Миллионную улицу.

2

Скарятин сидел на полу в столовой господина Талызина и трясся как припадочный. На плечи его был наброшен шотландский шерстяной плед, но Яшу он совсем не согревал. Петр Александрович пытался поначалу усадить гостя в кресло, но оно от его дрожи так ходило ходуном, что ножки его выбивали форменную барабанную дробь на паркетном полу. Она непременно разбудила бы прислугу, а привлекать внимание к их со Скарятиным разговору было никак нельзя.

— Вот, возьмите!

Талызин протянул бывшему сослуживцу толстый стеклянный бокал с грогом, который он самолично приготовил для Скарятина. Тот взял напиток, однако долго не мог сделать ни глотка: руки его тряслись так, что он выплеснул часть грога себе на мундир и на плед, прежде чем донес до рта. Петр Александрович глядел на своего гостя с сочувствием — но без удивления. Ясно было: то, что Яков Федорович успел ему сообщить, вполне увязывалось с уже известными Петру Александровичу фактами.

— Ну, а теперь рассказывайте всё в подробностях! — велел Талызин, когда его гость сумел, наконец, слегка унять дрожь. — Когда вы впервые встретились с Лебланом?

И Скарятин заговорил.

Случилось всё вскоре после празднования нового года, в разгар святочных гуляний. Чуть ли не все офицеры Измайловского полка, где Яков Федорович служил, были в увольнительных, а вот ему не подфартило: пришлось нести службу почти до самого Крещенья. В увольнительную он ушел только тогда, когда во всех церквах началось уже Водосвятие. Ну и, конечно, решил вознаградить себя за вынужденное воздержание всех предыдущих дней: устроил себе обильную и, увы, одинокую попойку. Так что никто не сумел бы потом ему рассказать, в какой именно час он уснул мертвецким сном. И что именно произошло после этого.

А когда он очнулся, то обнаружил, что находится вовсе не в Измайловских казармах. Оказалось, что он, Яков Скарятин, лежит на диване в чьей-то просторной гостиной: огромной полутемной комнате, которая освещалась лишь двумя канделябрами по три свечи в каждом. Оба эти канделябра стояли на круглом столе из карельской березы, за которым восседали двое мужчин, оба — спиной к Якову Федоровичу. На одном была рубашка с жилетами, без камзола, и немудрено: в гостиной было жарко натоплено. А второй облачился в некое подобие маскарадного костюма домино: черный плащ с капюшоном. Скарятин, впрочем, не слишком удивился — явно еще не до конца протрезвел.

Эти двое о чем-то переговаривались по-французски. Но говорили они так тихо, а в голове у Якова Федоровича стоял такой звон, что ему не удавалось разобрать ни слова.

Молча он принялся озираться по сторонам. Даже в полумраке он мог разглядеть и висевшие по стенам живописные картины в изысканных рамах, и застекленные шкафы, наполненные дорогим фарфором, и персидские ковры на полу. А по углам гостиной, распространяя благоухание, стояли в китайских вазах охапки свежесрезанных роз — и это в январе месяце!

И тут в комнату вошла — вплыла — она. В первый момент Яша решил: он всё еще находиться в плену пьяных грез.