И ад следовал за ним. 1914 - Ник Савельев

падала из единственного окошка под потолком. Вдоль стены стоял верстак, на нем – керосиновая лампа, жестянка с гвоздями, моток проволоки. В углу, накрытый куском брезента, стоял велосипед с потертой рамой и широкими крыльями.

Перейра поставил саквояж на верстак, положил трость. Из саквояжа достал сверток – темно-серая рубашка, простые брюки, твидовый пиджак, кепка. Одежда человека, который не привлекает внимания – мастеровой, приказчик, младший клерк, вышедший по делам. Он быстро переоделся, темно-синий костюм, рубашку и шляпу аккуратно сложил в саквояж. Закрыл саквояж, задвинул его под верстак, за бочонок с какой-то ветошью, туда же убрал трость.

Затем он подошел к велосипеду, откинул брезент. Проверил шины, цепь. Поднял велосипед за седло, вывел его из сарая, запер замок. Вышел, ведя велосипед за руль, через арку обратно на Дарвингассе.

Здесь он сел в седло, оттолкнулся и покатил по улице на юго-восток, в сторону моста Аугартенбрюкке. Утро разгоралось, солнце поднялось выше. Он ехал ровным, неспешным ходом, не привлекая к себе внимания, просто еще один человек на велосипеде, каких сотни в утренней Вене. Маршрут был продуман заранее, четыре километра, двадцать минут в пути.

Он ровно, без напряжения крутил педали. Где-то сбоку, над центром, висел черный дым от Военного министерства, но здесь его почти не было видно за домами. Только тревожный гул – сирены пожарных машин, крики, далекий звон колоколов – доносился приглушенно, словно из другого города.

Перейра миновал мост и углубился в лабиринт улочек. Здесь было еще тише – особняки за чугунными оградами, палисадники, старые каштаны вдоль тротуаров. Через несколько минут впереди показалась зеленая стена Вегхуберпарка – густые кроны платанов, подстриженные кусты, гравийные дорожки.

Серый «Заурер» стоял там же, где он оставил его вчера вечером, у самой ограды. Перейра спешился, прислонил велосипед к стволу платана. Он поправил кепку и быстрым шагом направился к грузовику.

***

К десяти часам утра небо над Рингштрассе заволокло дымом с двух сторон. Над Донауканалом, где еще полчаса назад грохотали взрывы в Военном министерстве, поднимался жирный черный столб, подсвеченный снизу багровыми отсветами пламени. Теперь к нему добавился второй столб, более светлый, серо-белый от известковой пыли. Он рос над кварталом Франценсринг, где располагалось здание Имперского совета, венского Парламента.

Полицейские кордоны еще не успели перекрыть все подходы. По улице бежали люди. Какой-то приказчик в кожаном фартуке, бросивший свою тележку с газетами, кричал, размахивая руками: «Русские! Русские кидают бомбы с аэропланов!». Никто его не слушал, каждый спасался, как умел. Где-то на Шауфлергассе истошно ржала лошадь, запутавшаяся в постромках опрокинутого экипажа.

Фасад Парламента, гордое творение Теофила Хансена, которое должно было символизировать величие представительной власти дуалистической монархии, теперь напоминал лицо, изуродованное оспой.

Восемь попаданий из второго миномета пришлись по центральному ризалиту и левому крылу здания. Стрельба велась с той же методичностью, что и по Военному министерству – интервал в двадцать секунд, угол возвышения семьдесят два градуса, расчетное расстояние двести тридцать метров. Но здесь результаты выглядели иначе. Если здание Военного министерства, построенное во второй половине XIX века из кирпича с умеренным запасом прочности, сложилось, как карточный домик, просев целым крылом, то Парламент, облицованный массивным белым известняком из карьеров Лайты, держался. Камень раскрошился, потрескался, вывалился огромными кусками, но несущие стены, рассчитанные на века, выстояли.

Колоннада главного входа лишилась трех левых колонн. Они рухнули на широкую лестницу, расколовшись на несколько частей. Одна из капителей, украшенная коринфским орнаментом, отлетела на середину проезжей части и лежала там, словно гигантский опрокинутый цветок. Ступени были засыпаны слоем белой крошки и острых осколков. Квадрига Афины Паллады, венчавшая центральный фронтон, уцелела лишь чудом. Взрывной волной богиню развернуло на пьедестале, в ее колеснице застрял кусок деревянной балки, вырванной из-под крыши.

Левое крыло, где располагался зал заседаний палаты депутатов, пострадало сильнее. Две мины пробили крышу над атриумом, и она частично обрушилась внутрь. Сквозь зияющую дыру в кровле было видно, как внутри здания бушует пламя. Огонь жадно пожирал деревянные скамьи, обитые красным бархатом, дубовые панели, которыми были отделаны стены, паркет, натертый до зеркального блеска. Огонь вырывался наружу через высокие арочные окна, стекла в которых были выбиты ударной волной. Языки пламени лизали почерневший камень фасада, оставляя на нем жирную копоть и сажу.

У подножия лестницы уже собралась небольшая толпа зевак, тех, кто, оправившись от первого шока, больше не мог побороть своего любопытства. Двое городовых в касках и с саблями наголо пытались оттеснить людей подальше, опасаясь новых обрушений. Подъехала первая пожарная повозка, запряженная парой тяжеловозов. Пожарные в блестящих медных шлемах деловито разматывали брезентовые рукава, подключая их к гидранту на углу Рейхсратштрассе. Командир расчета, пожилой брандмейстер с пышными усами, кричал что-то неразборчивое, перекрывая шум пламени и треск дерева.

Но среди всей этой суеты, криков и разрушения было нечто, что придавало сцене оттенок мрачного, почти абсурдного фарса. В здании не раздавалось ни одного человеческого крика. Никто не звал на помощь из-под обломков. Никто не выбегал из боковых дверей с окровавленным лицом. Из дыма и пламени не выносили раненых. Потому что Парламент был абсолютно пуст.

К марту 1914 года работа высшего законодательного органа Цислейтании была полностью парализована. Бесконечные межнациональные склоки между немецкими либералами и чешскими националистами, крики, свист, драки, все это привело к тому, что Парламент превратился в балаган. Император Франц Иосиф, уставший от этого хаоса, 16 марта 1914 года подписал указ о роспуске Парламента на неопределенный срок. Депутаты разъехались по домам. Охрана была снята, чиновники канцелярии распущены в отпуска. Здание стояло запертым, ожидая лучших времен, словно театр, в котором отменили все спектакли.

Человек, методично посылавший мины из кузова грузовика это знал.

***

К десяти сорока пяти утра на площади перед парламентом стало нечем дышать. Ветер, дувший с Дуная, гнал в сторону центра плотную завесу из известковой пыли и едкого дыма. Кордоны полиции оттеснили толпу зевак за фонарные столбы, и теперь притихшая и встревоженная публика жалась к стенам Бургтеатра и университета. По мостовой, гремя железными ободами, прокатились еще две пожарные повозки.

В этой толпе, привалившись плечом к чугунной решетке, стоял Отто Вайс. Ему было двадцать шесть лет, и уже пять из них он числился младшим репортером венской «Иллюстрирте Кронен-Цайтунг». Пиджак его был припорошен белой пылью, а в правой руке он держал огрызок карандаша и блокнот в клеенчатой обложке, уже изрядно потрепанный.

Он смотрел на Парламент и не узнавал его. Вчера вечером он проходил здесь, возвращаясь из пивной «У чёрного верблюда». Здание тогда купалось в мягком свете