ЮНКОР - Влад Винтер

— Правда, — я достаю из кармана сложенный вчетверо листок, слегка влажный от моего пота. — Слушай, тут главное не рифма даже, хотя с рифмой у тебя порядок. Тут главное — искренность. Ты пишешь про море так, будто оно живое. Это чувствуется.

Алиса берёт листок, смотрит на свои строчки так, будто видит их впервые.

— А я думала… Мне в четырнадцатом отряде говорили, что это наивно и вообще…

— Кто говорил? — усмехаюсь я, косясь на корчащегося от злобы Анастаса. — Есенин или Пушкин?

Селезнева прыскает, по-девчоночьи прикрыв рот ладошкой. Очевидно, после похвалы Сергея Владимировича Михалкова я для Алисы — большой авторитет. Но мне и этого мало — не понимая, что за бес в меня вселился, продолжаю дразнить Швабрина.

— Слушай, — говорю я, невольно косясь на великолепную грудь Селезневой. — В газете «Салют, Орлёнок!» вроде как не только репортажи, но и стихи публикуют. Хочешь, замолвлю за тебя словечко перед Светланой Леонтьевной?

У Алисы округляются глаза.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Денис, спасибо тебе огромное! — пионерка порывисто сжимает мою руку своими теплыми, чуть влажными пальцами. — Ты даже не представляешь, как это для меня важно!

«Ага, совсем не представляю, — мрачно думаю я. — Кто тогда с восьми лет отправлял свои вирши в „Пионерку“ и „Юный техник“, кто плакал от горя, когда из редакции не приходил ответ».

— Да нет проблем, обращайся, — отвечаю, любуясь очаровательной улыбкой Алисы. Ради такой улыбки много чего можно сделать, не только взбесить Швабрина. — Хорошие стихи должны быть у всех на виду, а не пылиться в кармане у таких подозрительных типов, как я.

Алиса смеется. Анастас за ее спиной, кажется, готов кинуться на меня и загрызть.

— Ладно, — говорю я, высвобождая руку из тисков Селезневой. — Ты завтра в поход идешь с нашим отрядом?

— Ага! — кивает Алиса. — Говорят, интересно будет!

— Ну, значит, до завтра.

— До завтра, Денис!

Алиса разворачивается и идет по песку. Анастас устремляется за ней, нарочито бодрым голосом рассказывая Селезневой о своем участии в районном первенстве по толканию ядра. Они еще не доходят до кипарисовой аллеи, как Швабрин оборачивается и повторяет уже знакомый мне жест — медленно, с оттяжкой, проводит пальцем по горлу.

Последние пионеры покидают пляж, и я иду вслед за ними. Боевое настроение улетучилось, и я уже корю себя за то, что столь неосторожно взбесил Швабрина. С другой стороны, жестко подрубить крылья Алисе с ее стихами я тоже оказался не в силах — второго Белинского из меня явно не выйдет.

В холле «Звездного» прохладно и пусто: пионеры в ожидании ужина разбежались по комнатам. Поднимаюсь на этаж, вхожу в 217-ю. С облегчением замечаю, что Швабрина еще нет. Наверное, уламывает Алису на поцелуй в темных аллеях. А может, и на что-нибудь еще рассчитывает.

Колька Ларионов сидит на своем ярусе — голова мокрая, голые плечи прикрыты полотенцем. Приятель мой печален, и я, кажется, догадываюсь, почему: Катя Бакадзе все еще дуется из-за проигрыша в волейбол.

Молча подхожу к шкафчику, вынимаю полотенце, мыльницу, свежие плавки, шорты и футболку. На Кольку не смотрю — сердечные страдания каждый должен переживать сам.

В душевой — никого. Я скидываю одежду, встаю под прохладные струи, с наслаждением смываю с себя пот и пляжный песок. Хорошо-то как! Тело гудит от непривычной нагрузки, но это приятная усталость. Настоящая, живая, мужская.

Единственное, что тревожит — как бы не зашел Анастас, и я в тот момент не уронил бы мыло. Картинка в духе фильма «Голый пистолет» так живо появляется перед глазами, что я в спешке смываю пену, надеваю чистую одежду и, забрав свое барахлишко, спешу к выходу.

Анастас уже вернулся, и вернулся мрачнее тучи. Видно, не перепало ничего от Алисы. Швабрин молча собирает помывочные принадлежности и, шлепая темно-зелеными вьетнамками производства завода «Полимер» в городе Сланцы (отсюда и народное название этой обуви — сланцы), направляется в душ.

На меня Швабрин даже не взглянул. Может, успокоился парнишка, взял себя в руки, и мне не придется учить его уму-разуму, рискуя своей пионерской «карьерой».

Успокаиваюсь, беру расческу, начинаю причесываться, и тут ловлю на себе взгляд из глубины комнаты. Самвел Погосян, конечно же. Армянин отводит глаза и, насвистывая что-то под нос, начинает подбрасывать вверх мячик для пинг-понга. Эх, не к добру это, не к добру. Надо быть начеку, эти двое явно что-то замышляют.

Окончательно убеждаюсь в том, что надо мной нависла угроза, по поведению Жени Гурина, моего соседа снизу. Обыкновенно он разговорчив и доброжелателен, хотя мы с ним и близко не дружим. Сейчас Женя смотрит исподлобья, отворачивается, избегает моего взгляда. Видать, Анастас и Самвел с ним доходчиво побалакали. Ну-ну.

Колька Ларионов тоже не особо настроен общаться. Лежит на кровати, отгородившись «Тенью каравеллы» Крапивина.

— Коль, — зову я. — Ужинать идешь?

Он кладет книжку, слезает со своего яруса.

— Пошли.

Выходим из комнаты, идём по коридору. Чувствую, рыжий что-то хочет мне сказать, но ждет, когда я с ним заговорю. Я молчу, и Колька не выдерживает:

— Слушай, Денис, а зачем ты притворялся, что не умеешь играть в волейбол?

— В смысле? — удивляюсь я, и тут же понимаю, что он имеет в виду.

— Ты уже забыл, как в начале смены я тебя разбил в пух и прах? — подтверждает мою догадку приятель. — А тут вдруг такие финты выделываешь, что даже Владилена Львовича сделал.

Мы спускаемся по лестнице, и я лихорадочно соображаю, что бы такое соврать. Правду ведь не расскажешь — сорок лет жизни в другом веке, дворовый волейбол, просмотр тысяч матчей по телевизору… В результате ничего лучше старой, уже использованной ранее отмазки, мне придумать не удается.

— Понимаешь, Коль, — начинаю осторожно. — Я же утонул тогда. И после этого… ну, как будто что-то в голове щелкнуло. Я будто другим человеком стал.

Ларионов смотрит на меня с сомнением, но потом его лицо озаряется догадкой:

— А, я понял! Это как в книжках про индейцев — перед смертью человек видит всю свою жизнь, а если выживает, то становится мудрее!

— Видимо, так, — соглашаюсь с облегчением. — Давай считать, что я просто повзрослел. Не каждый же день тонешь.

Подумав немного, я добавляю, глядя на Кольку:

— Только ты,