ЮНКОР - Влад Винтер

Как там сказала «Анька»? «Хорошенько отдохните»? Ох, чувствую я, устроят мне нынче ночью Швабрин и Погосян хорошенький отдых!

В 217-ой, дождавшись своей очереди к рукомойнику, быстро чищу зубы, умываюсь и залезаю на свой ярус. Гурина еще нет, видимо, задержался на «вечернем огоньке» своего отряда. Зато Анастас и Самвел тут как тут, но ведут себя смирно. Оба лежат в своих постелях. Швабрин грызет добытое где-то яблоко, Погосян читает журнал на армянском языке. Надо же, какая идиллическая картина! И на меня не смотрят, будто и не существует в этом мире Дениски Матвеева.

Что ж, будем надеяться, ночь пройдет спокойно. Переворачиваюсь на спину и, закинув руки за голову, смотрю в белоснежный потолок. Ребята внизу включают воду, стучат подошвами шлепанцев, смеются. Колька Ларионов принимается пересказывать Лене Рыльцову и Сереге Зябликову крапивинскую «Тень каравеллы». И безбожно привирает при этом!

— Владик влюбляется в соседнюю девочку Майку и мечтает прокатить ее на самодельном деревянном самокате. Чтобы доделать самокат, он крадет на базаре подшипник, — бубнит Колька.

— Ну, так он «чпок-чпок» Майке сделал? — слышится глумливый голос Анастаса.

Большинство ребят в комнате ржут. Колька обиженно продолжает:

— Да нет же! Там о другом! Соседский мальчик Толька выслеживает Владика и забирает спрятанный подшипник. Теперь Владик не сможет прокатить Майку на самокате.

Рассказывает Колька на редкость неинтересно. Постепенно его бубнеж как бы отдаляется от меня, а затем, и вовсе, затихает.

Зато я вижу другого Владика — Владика Касторнова, моего дружка из «лихих 90-х». С Владиком мы познакомились в седьмом классе, он перевелся из другой школы. Поначалу Касторнов показался эдаким московским мажором, но после того как Владик помог мне отмахаться от двух школьных хулиганов-чеченцев, мы сдружились.

— Сегодня на Арбатской покатаюсь, — говорит Владик. — Не хочешь со мной?

Владик — один из первых московских зацеперов, он забирается на вагоны поездов в метро и мчится по тоннелю, получая заряд адреналина. Я всегда считал это его увлечение полной лажей, и убеждал друга прекратить. Но Касторнов только смеялся.

Но вот сейчас на предложение Владика я неожиданно отвечаю согласием.

— А что, погнали!

И вот мы уже в метро, на крыше, в темном тоннеле. Вагон качается, Владик орет от радости:

«Йохууу! Ну как, круто, Серё…».

Но мое имя Владику не суждено договорить. На моих глазах голова Касторнова разлетается на куски, мозги и кости летят в темноту тоннеля, что-то попадает и на меня.

Поезд рвется вперед, и я, замерев от ужаса, вижу бетонный выступ в тоннеле, и он все ближе, ближе. Мне хочется кричать, но крик застрял в горле, и я издаю только сиплые хрипы. Сейчас бетон размажет мою голову, как голову Владика! Вагон качается, качается бешено. Черт возьми, разве вагоны поездов метро должны так качаться?

— Ага, проснулся говноед! — слышу торжествующий крик.

Вместо тоннеля метро и крыши вагона, я вижу на расстоянии вытянутой руки от себя перекошенную от ненависти физиономию Анастаса Швабрина. Смотрю в другую сторону — Погосян. Кровать подо мной ходит ходуном и я, наконец-то оклемавшись со сна, понимаю, что эти двое раскачивают двухэтажную койку и вот-вот скинут меня на пол.

Изо всех сил вцепляюсь руками в боковины кровати.

— Качай! — орет Швабрин.

Следующий толчок такой сильный, что мои пальцы не выдерживают, разжимаются, и я лечу на пол. В воздухе успеваю сгруппироваться, больно ударяюсь локтями и коленями, но хотя бы голова не пострадала. Тут же вскакиваю на ноги и оказываюсь прямо перед Анастасом. За его спиной маячит одетый в одни трусы Женя Гурин. Вид у моего соседа испуганный и извиняющийся, и я его прекрасно понимаю.

Испуганными выглядят и все остальные обитатели комнаты 217: ребята проснулись и молча таращатся на меня и Швабрина со своих коек.

— Анастас, ты чего? — произношу это слабым, ноющим голосом, но внутри я сконцентрирован до предела.

— А вот сейчас узнаешь, чего, — злобно рычит Швабрин, наступая на меня. Он даже не удосужился принять боевую стойку: просто собирается избить пацана, который намного меньше, легче и слабее его.

Шаг за шагом отступаю к окну. Анастас прет на меня, похожий в полутьме на маньяка из фильма ужасов: его прыщавая физиономия напоминает маску.

— Утя, утя, — глумливо подзывает Швабрин. — Все равно же никуда не денешься, дефективный.

На самом деле, он прав: деваться мне некуда. И что тощий мальчишка может сделать против почти двухметрового бугая, к тому же, толкателя ядра?

«Главное не сила, главное — точность», — говорил мой тренер по боксу. Но говорить легче, чем самому оказаться в такой ситуации.

— Самвел, заходи сзади, — говорит Анастас.

Я, испугавшись, начинаю оборачиваться, но, еще до того как моя голова повернулась, понимаю: это был отвлекающий маневр. Мгновенно переключаю фокус своего внимания обратно на Анастаса — и как нельзя вовремя. Швабрин бросается на меня как медведь. Если бы не инстинкт боксера, выработанный за годы в ринге, я попал бы в объятия Анастаса как кур в ощип. И хрен знает, что этот дебил стал бы со мной делать.

Делаю шажок в сторону, и взбешенная туша, лишившаяся на какой-то миг управления, проносится мимо меня. Уклонение — это основа, а дальше — дело техники. Собрав все силы, что есть в хлипком теле Дениса Матвеева, я наношу великолепнейший, филигранной точности апперкот в челюсть Швабрина.

Издав звук, который иначе чем всхрюком я и назвать не могу, Анастас валится на пол лицом вниз в промежуток между металлическими двухэтажными кроватями. Я стою над ним словно Давид над телом Голиафа.

Пацаны, до того молчавшие как мышки, издают радостный вопль. Орут все, но громче других — Колька Ларионов.

— Ну ты даешь, Дениска! Как ты ему врезал!

Однако праздновать победу пока рано. Я поворачиваюсь к Погосяну. Его крючконосая физиономия бледна до такой степени, что буквально светится в полутьме.

— Самвел, — спокойным голосом говорю я. — Не надо, чувак. Это не твоя битва.

Погосян держит руки у лица, хлопая глазами. Но вот он опускает кулаки и, шмыгнув носом, говорит:

— Ты зачэм Анастаса избил? Что с ним?

— Вот сейчас и проверим, — говорю я.

Ребята спрыгивают с кроватей, окружают меня и поверженного «Голиафа». Анастас лежит ничком, не шевелится, и у меня возникает острое желание пощупать у него пульс. Но испугаться по-настоящему — убил хлопца! — я не успеваю. Швабрин