ЮНКОР - Влад Винтер

Мне было семь лет. На дворе 90-й год, развал Союза на носу. Мать отвезла меня на электричке к бабушке по отцу в Московскую область город Луховицы. Погостить, поесть чего с огорода, подкрепиться. Бабушку я не очень любил — строгая женщина, и любви особой ко мне не проявляла.

Но гулять во дворе частного дома, сразу за которым находились поле и речка, очень любил. И дружок у меня в Луховицах появился — Федька Парамонов, сын местного алкаша. Федька был в общем-то добрым мальчиком, но с ехидством.

Как-то бродили мы с ним по окрестностям и набрели на поле нежно-розовых цветов.

— Нарви бабуле, — говорит Федька. — Она обрадуется!

А я в то время еще не научился распознавать Федькино ехидство. Простодушно полез в заросли, нарвал ясенца. Бабушка как увидела, руками всплеснула и принялась делать мне на ноги примочки из марганцовки. Но примочки не сильно помогли — на следующий день ноги до колен покрылись ожогами, температура повысилась, заболела голова. Меня даже в больницу забрали, но, к счастью, все обошлось.

С Федькой мне бабушка после этого строго-настрого запретила дружить, но мы все-таки тайно с ним сходились и бродили по округе. А как отец от нас с матерью ушел, то я и вовсе перестал ездить в Луховицы.

Подъём становится всё круче. Лес расступается, и мы выходим на боковой хребет. Здесь Владилен объявляет привал. Пионеры стаскивают с плеч рюкзаки, падают на траву.

— Я думал, окочурюсь на этой тропе, — с трудом разлепляя губы, бормочет оказавшийся рядом со мной Колька Ларионов. Рядом пристроилась и Оля Синявина — раскрасневшаяся, потная, утратившая всегдашнюю уверенность во взгляде.

Я прекрасно понимаю ребят: у самого внутри как будто образовалась пустыня Сахара. Не произнеся ни слова, развязываю тесемки рюкзака и вынимаю бутылку с водой. Пить! Сейчас — только пить. То же самое делают Колька, Оля и другие участники похода.

— На воду не налегать! — обламывает весь кайф Владилен Львович. — До вершины еще топать и топать. По паре глотков сделали — и довольно.

Сбив жажду, вынимаю один из бутербродов с колбасой. Принимаюсь за еду. Сделав пару укусов, в очередной раз поражаюсь сытной основательности советской еды — силы прибавляются, как в какой-нибудь компьютерной игре.

Более-менее придя в себя, я решаю оглядеться. С хребта открывается вид на море, на серебристый купол амфитеатра «Орленка», на тонущие в яркой зелени белоснежные здания лагеря. Красота невероятная.

Минут через двадцать пионеры уже так отдохнули, что несколько ребят из четырнадцатого отряда затеяли на поляне игру в чехарду. Владилен Львович это сразу же замечает:

— Привал окончен! Труба зовет!

Надеваем на плечи порядком осточертевшие «Колобки» — и в путь.

Дальше тропа петляет среди можжевельника. Воздух здесь особенный — смолистый, терпкий, бодрящий. Замечаю среди кустов тёмную хвою тисса ягодного — реликтового дерева, ровесника динозавров — мне о нем в свое время бабушка рассказывала. В голову лезут мысли о вечности, о связи времен.

Спускаемся с безымянного хребта, затем еще около трех километров пешего хода по узкой горной тропе — и вот она, гора Пляхо! Высота шестьсот восемнадцать метров — не Эверест, конечно, но для нас, изнуренных многочасовым переходом на южном солнце, подъем на Пляхо представляется покорением этой самой Джомолунгмы. Владилен Львович прекрасно это понимает и у самого подножия горы объявляет привал.

Снимаю рюкзак и присаживаюсь на траву. Особой усталости я не чувствую, но жажда мучит нестерпимо.

— Не больше трех глотков, — привычно предупреждает Владилен Львович.

Отпиваю немного воды, съедаю половинку бутерброда, затем еще — два глоточка живительной влаги.

Пионеры расположились у подножия Пляхо полукругом. Разговорчики и шутки давно смолкли — видно, что ребята держатся на морально-волевых. Гоша Караскин уже не хорохорится, не требует похода на гору Индюк: тяжело дышит и с мрачным усердием вытирает залитые потом очки. Лишь вожатые, кажется, не сильно устали: собрались в кружок и живо обсуждают погоду. По прогнозу день будет ясным, а ночь — теплая и без осадков. Людмила Егоровна, ссылаясь на народные приметы, предрекает ночью грозу, но другие вожатые с ней не соглашаются.

Но вот перекур закончен, и орлята начинают восхождение. Уклон горы Пляхо плавный, но все же это — гора и самый тяжелый участок пути за сегодняшний день. Хорошо хоть небольшой участок — шестьсот восемьдесят метров.

Я оказываюсь сразу за Анной Андреевной, но тело мое настолько изнурено, что у меня даже нет сил смотреть на колышущиеся прямо перед глазами идеальной формы ягодицы, скованные тканью спортивных штанов.

Позади пыхтит как паровоз бедная Говорова. Но, стоит отдать ей должное, за весь поход ни разу не пожаловалась. Идет, сжав зубы.

«Наши бы детишки, — думаю я, подразумевая детей двадцать первого века, — давно бы подняли тарарам: мы устали, ножки болят, ручки болят. Вот что такое советское воспитание: учили детей быть сильными и любить Родину».

Вершина горы Пляхо представляет собой довольно широкую смотровую площадку, покрытую редким лесочком.

Пионеры ахают от восторга, и, следует признать, вид отсюда открывается великолепный: море до горизонта, уходящие вдаль Кавказские горы, внизу — наш «Орленок» как на ладони. Купол амфитеатра так и блистает на солнце.

— Говорят, название горы с адыгейского означает «смотреть с вершины», — говорит Анна Андреевна, переводя дыхание. — Наблюдательная гора.

Я думаю, что это очень точно: побережье видно как на ладони и, задумай некий коварный враг высадиться в бухте, мы об этом заранее узнаем.

Гора Пляхо покорена. Владилен Львович сообщает, что теперь нам предстоит спуск к самому высокому из Тенгинских водопадов. С другой стороны горы тропа довольно резко уходит вниз, в густой лес. Здесь сумрачно, пахнет прелой листвой и сыростью. Ноги скользят по влажной земле, и иногда, чтобы не упасть, приходится хвататься за ветки деревьев.

Идем довольно долго — по ощущениям, не меньше, чем прошли до горы. Но вот впереди раздается крик девчонки из четырнадцатого отряда:

— Водопад!

Все тут же ускоряют шаг. Оля Синявина и Алиса Селезнева, в кои-то веки за время похода оказавшиеся рядом со мной, пускаются бегом, несмотря на рюкзаки за плечами, корни под ногами и ветки на уровне глаз.

Я выхожу из леса на ровное каменистое плато, над которым каменным великаном нависает могучая скала, с которой срываются вниз