Пешка бронзового века - ИМП

— Может, заговор какой?

— Может.

— А о чём с духами вообще говорят?

Малка задумалась, не сводя глаз с парня.

— Мама говорила, что можно защиты просить. От сглаза, от болезни, от дурной дороги. Добрые духи иногда выводят, если заблудишься. Могут зверя отогнать. Могут сон послать.

— А зачем он так стоит? — Чёрна кивнула на сжатый кулак у груди. — Ритуал?

— Не знаю. Похоже.

Дух замолчал. Опустил кулак, встал свободнее и стал ждать.

Это ожидание оказалось хуже речи. Чёрна вдруг почувствовала себя глупой, грязной, босой, в мокром резаном мешке, перед существом, которое только что спасло им жизнь и теперь, наверное, ждало правильных слов.

— Делать-то что? — прошипела она. — Ты дочь Веды. Вы с духами общаетесь.

— Не знаю я! — Малка мотнула головой. — Мать заговорам учила, травам, амулеты нашёптывать. А чтобы так, с самим духом во плоти говорить, не учила.

Чёрна поняла, что толку от Малки сейчас не будет, и попыталась вспомнить, как стоял дух. Выпрямилась, расправила плечи, сжала кулак и приложила его к груди.

Вроде всё правильно.

Но дух, увидев это, нахмурился.

«Что не так?»

Малка посмотрела на Чёрну и тоже повторила жест. Дух переводил взгляд с одной на другую, рассматривал их так внимательно, что у Чёрны пересохло во рту.

— Помоги, дух лесной, — вдруг выпалила Малка на одном дыхании. — Помоги дорогу найти, родичей спасти от участи страшной, если живы. Прошу тебя, помоги. Дары принесу, отблагодарю, век помнить буду.

Чёрна только рот открыла. Закрыла. И тут её будто кто-то толкнул в спину.

— Помоги, дух лесной, — сказала она торопливо, пока не передумала. — Помоги от родичей весточку получить. Все они в мире том. Знать хочу, можно ли вернуть их: мать, отца и братьев. Помоги. Дары принесу, отблагодарю.

Она закончила и с укором глянула на Малку. Видала, мол, тоже могу с духами говорить.

Дух выслушал. Постоял ещё немного, поглядел на них своими странными тёмными глазами, а потом, не сказав больше ни слова, развернулся. Перешёл озеро на другой берег и исчез в зарослях, оставив девушек одних с тремя мёртвыми шурахами.

Малка сразу съёжилась.

— Ты чего? — спросила Чёрна.

— Обидела ты его.

У Чёрны внутри всё неприятно провалилось.

— Чем?

— Не стоило про мир духов спрашивать. Не любят они этого. Мать говорила, что не дело это — у духов про них самих выведывать. Могут пакость устроить. Или со света сжить особо любопытных. Такое только шаманам позволено.

Чёрна побледнела. На ровном месте обидела духа, который спас их от смерти, а может, и от участи похуже смерти.

— Так я же не знала, — пробормотала она. — Меня с духами говорить никто не учил.

— Не дело добрых духов обижать, — вздохнула Малка, но тут же осторожно добавила: — Хотя, может, обойдётся. Не показался он злобливым.

Она нагнулась, подняла костяной нож, похожий на короткий серп, попробовала пальцем остроту, покрутила в руках и протянула Чёрне.

— Делать-то что будем?

Чёрна огляделась. Вода у берега уже розовела от крови. Шурахи лежали там, где упали, уродливые и страшные даже мёртвые. Она выдернула из одного копьё, с усилием, чувствуя, как древко скользит в ладонях.

— Почему дух трофеи не взял? — спросила она.

— А зачем ему? — удивилась Малка. — И трофеи эти не его. Всех шурахов ты упокоила. Твои это трофеи. Добрые духи чтут законы леса. Мама говорила, они могут человека проверить: подкинут чужую вещь и следят незримо, возьмёт или нет.

— И что?

— Если не возьмёт, помогут. Удачу на охоте пошлют или от болезни избавят.

— А если возьмёт?

— Накажут.

Малка подняла второй костяной нож и снова протянула Чёрне. Взгляд у неё был такой, будто нож этот жёг ей пальцы и одновременно страшно нравился.

— Себе возьми, — сказала Чёрна.

Малка замерла.

— Можно?

— Бери. У меня уже есть.

Она видела, как Малке хочется оставить нож, и видела, как та боится разгневать духов, взяв чужое. Но если трофеи теперь Чёрнины, то она могла отдать. Не жалко. Копьё у неё есть, нож есть, а Малка без оружия совсем беспомощна.

Тогда девочка отложила нож в сторону и побежала вдоль озера туда, где вода уходила дальше, становясь той самой рекой, возле которой они раньше делали стоянки. У берега лежал лук, прибитый течением к камням. Малка подняла его, потрогала тетиву, потом забежала в воду к телу шураха, застрявшему между камней. Повозившись, сняла с него колчан и пояс, принесла всё Чёрне и протянула с таким нескрываемым сожалением, что та едва не усмехнулась.

Пояс был велик. Очень велик. Но Малка ловко подтянула его, затянула узлом, и впервые за долгое время Чёрна почувствовала себя почти свободной.

Рабам пояса не полагались. Обувь, оружие, как и имя, были привилегией свободных.

Пусть на ней всё ещё был резаный мешок, грубый, мокрый, грязный, но стоило обвязаться поясом, как мешок стал похож на платье. Плохое, дырявое, жалкое, но всё же платье свободной женщины, а не тряпка на скотине.

Малка подошла к другому мёртвому шураху, указала на его пояс и спросила:

— Можно?

Чёрна кивнула.

Девочка сняла пояс, подпоясалась сама, и вдруг выпрямилась, будто стала выше. Теперь любой, кто увидел бы их издали, понял бы: перед ним не рабыни. Перед ним две свободные девушки, пусть босые, мокрые и перепуганные, но с оружием и поясами.

Малка тоже это почувствовала. Уши у неё покраснели.

— Скажи, — тихо спросила она, — ты помнишь своё имя? То, что было у тебя раньше. До того… ну, в твоём роду.

Чёрна посмотрела на неё долго.

— Сола, — сказала она наконец. — Имя, данное мне при рождении, — Сола. И я рада, что ты сама спросила.

Малка села прямо на камни. В глазах у неё блеснули слёзы.

— Мне две руки зим и вот, — она показала четыре пальца. — Мама говорила, что в конце лета я получу взрослое имя. И она подберёт мне мужа.

Она не выдержала и тихо расплакалась.

Сола смотрела на неё, и сердце, которое, казалось, за годы рабства научилось каменеть, вдруг сжала старая тоска. Малка была старше, чем Сола в тот день, когда у неё отняли всё. Но сейчас в этой сопливой, упрямой, свободной девчонке Сола увидела себя. Такую же оставшуюся без рода, без матери, без защиты, только ещё не до конца понимающую, насколько жестоким может быть мир.

Руки сами протянули лук.

— Держи. Бери, пока не передумала.

— Но…

— Я всё равно не умею им пользоваться. А ты вроде понимаешь.

Она почти насильно