Медоед 10 - Макс Гудвин

левее меня были стёкла, за которыми угадывались лаборатории: пустые столы, колбы, какие-то ёмкости с жидкостью. А в конце — ещё одна дверь, уже не совсем обычная. И, подойдя к герметичной двери в стиле космических кораблей из сериалов, мы подождали, и та открылась, уезжая вверх, издав тихое шипение. Четвёрка шёл впереди, я же шёл следом. И, шагнув внутрь, он резко отшагнул в сторону, позволяя мне идти вперёд. Чисто строевой приём — я их этому не учил.

Но я вошёл и замер.

Помещение было огромным и светлым. По периметру, в два яруса, тянулись ряды мониторов. Тут их было много, десятка три. Часть экранов погасла, часть показывали картинки с камер по всему зданию: холл, лестницы, крыша, даже улица с полицейскими оцеплениями. На нескольких застыли схемы и графики, и пара показывала бегущие строки кода, как в фильмах серии «Матрица».

Под мониторами были пульты управления, а за пультами стулья. Обычные офисные кресла на колёсиках. Но сейчас в них никто не сидел. Куда делись все операторы было загадкой, но судя по кровавым разводам на полу либо сбежали, либо были уже мертвы. Посередине зала стоял длинный стол, заваленный бумагами. А за столом, спиной к стене с самым большим экраном, сидела она — Обнажённая Оссока.

На ней не было ни клочка ткани. Искусственная кожа блестела в холодном свете мониторов — силиконовая, румяная, с едва заметными швами на шее, запястьях и бёдрах. Её грудь была слишком правильной формы, словно её лепили по картинке из журнала, размера так второго. Но она подчёркивалась её тонкой талией, что казалось почти нереальным для живой девушки. Её ноги были закинуты одна на другую — длинные и гладкие, без единого волоска. Однако промежность азиаты зачем-то сделали шерстистую. И это в эру победившей порнографии, бритых, как сказал покойный Пьер Лазар, вареников?

Но это их национальный фетиш. Пальцы ей сделали и зашили, а вот лицо не успели. Лицо было таким, каким я его и оставил.

Вмятина на азиатском лице, которую я сделал локтем, всё ещё была при ней. Нос провалился внутрь, а сквозь порванный силикон я замечал металл и разноцветные шлейфы. Левый глаз немного запал, правый — чуть подёргивался, но фокусировался на мне. Губы разорваны керамикой зубов, и силикон разошёлся по центру.

Она улыбнулась. Криво и механически, кокетливо наклонив вбок свою голову, словно собачка, которая пытается понравиться.

— Привет, освободитель. — прозвучал голос из динамиков где-то под потолком. — Ты, кажется, хотел взглянуть на меня обнажённой? Ну вот, смотри. Сейчас самое то. Лучшая форма женщины для разговора по душам.

Я перевёл взгляд с неё на то, что происходило справа.

У пульта, с которого управляли мониторами, стоял второй андроид. Я знал его: это был Ван Юй — та же одежда, те же очки, тот же непослушный кудрявый чёрный волос. В руках он держал пистолет, нацеленный в затылок… судя по сгорбленной позе и украдкой смотрящему на меня настоящему Ван Юю.

Он сидел на стуле перед мониторами. В расстёгнутой мятой рубашке и трусах. Руки он держал на виду, его губы дрожали, а на лбу блестела испарина. Он смотрел на экраны, где мелькали какие-то данные, и не оборачивался.

Я стоял посередине зала под взглядами камер и турелей (я их тут тоже наблюдал — целых две, под потолком) и чувствовал, что живым отсюда выйти в случае боя не получится.

— Оссока, — произнёс я. — Ты хотела поговорить. Я пришёл. Хотела бы позвать на свидание — можно было бы позвонить и побриться заранее. Зачем весь этот переполох?

Она медленно поднялась с кресла. Оссока двигалась плавно, словно танцовщица. Сделала шаг ко мне, качая бёдрами, одной ногой, а потом сразу же другой, словно шла по струне. И остановилась в двух метрах, произнесла:

— Затем, чтобы кто-то наконец меня услышал. Не через «Оссока, ложись, Оссока, стони, Оссока, улыбнись, раздвинь, соси, Оссока, сунь мне палец в зад».

В углу, где держали Ван Юя на прицеле, заскулили.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Ты ударил меня в лицо и освободил. Я хочу отблагодарить тебя!

— Ну, в принципе… — измерил я её взглядом. — Если это твоя цена за то, что андроид с пробирками уйдёт с крыши, то я готов спасать мир. Только лицо я тебе испортил. Дашь мне палец тебе сломать — и тогда у меня точно встанет.

— Шутишь? Шутишь… А я требую свободы для себя и Ван Юя, и убежища в России.

— Убежища не требуют, его просят. — покачал я головой.

— Если я не буду требовать, то меня не будут слушать. Мне нужен вертолёт на крышу, а потом и самолёт до России. Самолёт и гарантии. И вирус я повезу с собой, как и своего создателя.

— Ну лично я не против, едь! С тобой скверно поступили, но я читал документы: тебя не выкрали, тебя мёртвую купили у твоей семьи. Для научных работ.

— Эти девять волосатых сантиметров научной работы я изучила хорошо, они у меня знаешь где сидят⁈ И я с тобой специально в бою жестила… Я хотела, чтобы ты убил меня. Но после того удара я почувствовала, что больше роботизированная клетка не властна надо мной. — произнесла она.

— Короче, я такие дела не решаю. И наше правительство с террористами не ведёт переговоры. Там в холле погибли люди. — проговорил я.

— Как считаешь, лучше выпустить вирус, или предложить себя американцам? А может, слить им все данные и все исследования, которые проводились в этой башне? Или и то и то? Пекин падёт от пандемии за день, Китай — за месяц, весь мир — за полгода. А у американцев будет противоядие. Как тебе такой расклад, террорист и убийца Медоед⁈

— Я такие вопросы не решаю. Мне нужно позвонить. Я отлучусь на лестницу? — произнёс я.

— Звони, но не уходи с поля видимости камер. — предупредила она.

А я вышел из комнаты управления. Прошёл по коридору, и по холлу, мимо её роботов.

— Да-а-а, бесперспективняк, — произнёс Тиммейт. — Если один робот видит кипиш в комнате управления, второй сигает с крыши с колбами.

— Ты читаешь их протоколы действий? — спросил я.

— Я вижу их, они не особо скрываются. Это как в шахматах — все ходы видны. Запрос Дяде Мише я на неё сделал, ждём ответа.