Луч - Даниил Туровский

раз в толпе во время таких объявлений про меня говорили: «Ее никто не ковыряет». Другие заключенные смеялись. Тюремные начальники за мой маленький рост называли меня «кнопкой». Пару раз меня вызывали в кабинет и предлагали «переночевать». Был случай, когда начальник стал приставать ко мне во время ночной смены, но я сказала, что у меня простаивает цех, и он меня отпустил. Но потом я влюбилась в начальника. Это было в Омске. Он часто приходил на наши концерты самодеятельности – заключенные со сцены читали стихи и пели песни. Я думала: «Он 1934 года рождения, я 1937 года, всего три года! В другой жизни могли бы быть вместе. Почему он сидит там, а я здесь?».

За работой время шло быстрее. По выходным я, взяв и свои, и чужие вещи, уходила стирать на целый день. Я поняла в лагерях: подлее женщины нет никого. Некоторые заставляли за них шить по сто рукавиц. Попадались и те, с кем я много общалась. Среди них была, например, заведующая детским садом, которая вырастила трех поросят для недоедающих детей, а ее за это посадили.

Я очень скучала по сыну. Я не знала, что с ним происходит. За все время в тюрьме я получила всего две посылки от матери, но их отобрали сокамерницы. Из-за этих мыслей я дважды хотела покончить с собой – дожидалась, пока все уйдут на обед, и пыталась засунуть руку в электрический патрон. Оба раза меня останавливали. Примерно через два с половиной года после приговора меня вызвали к начальству тюрьмы. В кабинете, как и было положено, я назвала свою фамилию и срок. «Сколько-сколько? – спросил ее начальник. – Слушай, приказ снизить до пяти лет». Я потеряла сознание.

Я вернулась в свой Новочеркасск. И узнала, что мать отдала сына в детдом – не ждала, что дочь вернется из тюрьмы. Соседи рассказали мне, что бабушка часто била внука – например, за то, что он испачкал белую рубашку на прогулке. Но пришлось жить с матерью в квартире, которую им дали вместо комнаты в бараке. Она постоянно ко мне придиралась. Как-то раз, когда я вернулась с ночной смены и зашла в туалет, мать сказала: «На заводе не могла сходить? Сюда принесла вонь?» Вскоре она уехала от меня в деревню. Сыну было уже девять. Когда я приехала увидеться с ним в детдом, то не узнала его, даже когда он стоял прямо передо мной. Мне удалось вернуть его. Хоть и после его не хотели принимать в школу, а соседским детям не разрешали с ним дружить.

Меня отказывались брать на работу на мой завод. Тогда я отправилась к одному из руководителей завода – своему знакомому. «Увидел знакомую фамилию – подумал, не моя ли девочка! А это ты! – сказал мужчина при встрече, поднявшись из-за стола. – Давай я тебе попочку набью! Да ладно, ты уже и так дохуя пережила. Что будем делать?» Я сказала, что ищу работу. Он позвонил на соседний завод. «Тебе крановщики нужны?» Я услышала, как в трубке ответили: «Дохуя нужны! А что?» «Девочка из не столь отдаленных мест приехала. В одно время ей некому было платьице задрать и попку нажарить». Вскоре получилось выйти туда крановщицей.

Но вот снова ко мне приехали милиционеры. И вот я снова в этом длиннющем коридоре. Опять о том же.

Я зашла в кабинет – милиционер был один. Высокий, с бородой, не похожий на мента. Он показал рукой на стул у стола. Я села.

– Я тебе расскажу, что было после всего этого, – он сразу перешел на «ты». – Чтобы у тебя была полная картина. Я в тот год жил в Ростове и подрабатывал фотографом в милиции. Днем 4 июня меня вызвали в Новочеркасск, сказали, что нужно помочь местным зафиксировать преступников. Меня довезли гэбэшники, которые ехали туда же. К ночи мы доехали, но не в город, а мимо, куда-то в лес, километрах в двадцати от города. Там стояли грузовики с включенными фарами, ходили милиционеры с карманными фонарями. Они стояли около глубокой ямы. Преступниками оказались расстрелянные рабочие и случайные прохожие. Я сфотографировал двадцать человек, восемнадцать мужчин и двух женщин. Рядом со мной ходил судмедэксперт и делал записи. Я тебе их зачитаю, у меня все с собой. «Утром шел оформляться на другую работу. Сквозное огнестрельное ранение головы. Зевака». «4 месяца беременности. Травма грудной клетки с повреждением органов грудной клетки. Зевака». «Травма с повреждением костей черепа и вещества мозга. Зевака». «Сидел на дереве. Упал, как груша. Стал убегать, упал. Пуля вошла в затылок, вырвала часть лица. Зевака». «С друзьями пошли смотреть демонстрацию. Травма шеи с повреждением крупных сосудов. Убит из автомата. Активный». Тебе еще повезло, получается.

Дальше все пытались скрыть произошедшее. Будто ничего не было. Ни расстрела, ни жертв. В городе стало больше сотрудников КГБ, чем жителей. Ладно, это преувеличение, конечно. Но они, в числе прочего, пытались пеленговать попытки передать информацию о расстреле по радиоволнам. Правда, ничего не вышло. Через несколько месяцев в американском Time все равно вышел текст, основанный на слухах. На заводах же проходили собрания. Вас назвали враждебными хулиганствующими элементами и татуированными уголовниками. Другим говорили, что убийства были случайностью. Партийцы объяснили рабочим, что автомат выпал из рук солдата и, ударившись о землю, сам застрочил. Конечно, еще в первые часы Хрущев приказал навести порядок в городе любой ценой. Это потом решат, что больше не надо грязи и крови, и будут бросать в психушки. Тогда можно было все.

Государство наше всегда было злом. Изводило и соседей, но особенно своих. Какая еще страна так измывается над людьми? Будто специально устраивает катастрофы, потому что народ должен мучаться, потому что только в этом состоянии он выполняет свою миссию – быть самым смиренным и идти особым путем. Никакого счастья, даже мыслей о нем. Вся история – только из страданий и преодолений. Правда ведь? А сейчас? Ничего уже этого нет, нет источника страданий, все уничтожено, а Луч все повторяет, у него все записано, все навсегда сохранено и будет проигрываться раз за разом. Ты же понимаешь, где находишься?

Мужчина наконец закончил говорить. Я даже немного начала дремать. Обычно только это и спасало от длинных нотаций-монологов ментов.

– В отделении милиции? Знаете, у меня сын совсем один…

– Я же не об этом. Ты же понимаешь, что это все – галлюцинация?

– Что?

Мужчина поднялся из-за стола, подошел к ней и показал свою руку – ладонь кровоточила.

– Дай руку.

– Нет.

– Это не больно, но ты все поймешь.

– Нет!

– Ты не здесь. Ты все это не проживаешь. Это