Луч - Даниил Туровский

– Все-таки кто он? – спросила Настя. – Из фиолетовых? И кто мог его убить?

– Думаю, он вообще и работал на этом заводе раньше. – сказал Кучеров. – А потом остался.

– Возможно. Завтра надо поскорее уходить отсюда. Плохое у меня предчувствие, – сказала Настя. – Место мрачноватое.

– Присоединяюсь. – сказал Колин.

Откуда-то сверху, где висели кабины кранов, донесся шорох (кто-то ногой задел камень на полу?). И снова тишина.

– Вода, наверное. Или ветер, – сказал Кучеров, прислушиваясь.

– Давайте будем ко всему готовы, – сказала Настя.

Засыпая, они не обратили внимание на висевший на стене рядом плакат об образцовом городе Новочеркасске, где работают лучшие инженеры, сборщики, слесари, стропальщики, токари, бетонщики СССР.

* * *

Я сидела в длиннющем коридоре перед очередным допросом, каких у меня за последние годы были десятки. Опять всё о том же. Не осталось уже никаких сил. Когда же это все началось и закончится… Я помнила каждый день, чтобы оставаться собой, но и помнить, где свернула не туда, из-за чего вся жизнь рухнула. Пять лет прошло?

Денек тогда… Уже третий день мы строили детский сад при нашем локомотивном заводе. И мне никак нельзя было пропустить ни минуты, без отдыха, без обеда, потому что замены никакой. Крановщица, конечно. Было раньше спокойнее дояркой, при муже, а потом его перевели, я с ним, потом разошлись, и я с сыном осталась. Надо работать, значит.

Утром пришла, на площадке никого нет. Стены стоят, прутья торчат, кран мой на месте, а людей никого. Я пошла к заводу. Там села на проезжавший мимо грузовик. Там страсти рассказали: «Ты что, не слышала? Цены повысили, теперь мясо дороже на треть, а масло на четверть. Может, никогда уже не сможем себе этого позволить». Один мужик сказал: «Жизнь становится все хуже и хуже. Правильно сделает Кеннеди, если сбросит на Советский Союз атомную бомбу». Захохотали все. И я тоже. Но кто такой Кеннеди? Да еще оказалось, пока не вылезала со стройки, на цеховой пятиминутке всем объявили, что нормы выработки пересмотрели, зарплата, значит, снизится у всех на треть. Наши сразу сказали директору, что они и так мяса месяцами не видели. Он крикнул: «Не хватает мяса – ешьте пирожки с капустой». Наши, уж не знаю, кто точно начал, призвали остановить все работы, Потом пошли по другим цехам, там тоже все встали. Другие забросали досками железную дорогу рядом с заводом. Там встал проходящий пассажирский поезд из Саратова в Ростов-на-Дону. Забрались к машинисту и начали жать на гудок, на вагоне написали мелом «Хрущева на мясо!» Пошли по соседним заводам. Электродный и синтетических продуктов присоединились к забастовке. Директорá попрятались. Говорили, но я уже не видела, как ничего из того дня, что в костре сожгли портреты членов партии, вроде кого-то задержали. Но к концу дня все разошлись. Сегодня все собирались у горкома, на другом берегу реки, в центре города. Туда и ехал грузовик. А в нем я.

Говорили, что туда, прямо на площадь, приедут Хрущев и Микоян, уже видели их вертолеты. Как доехали, там, у двухэтажного здания горкома, собрались уже несколько тысяч человек. Наверное. Весь сквер был заполнен, люди сидели на деревьях, на крыше дома напротив, стояли на балконах. Пронеслись новости: руководство города сбежало; неизвестные ворвались в отделение милиции, чтобы освободить задержанных вчера, и там открыли огонь.

Появились солдаты. Значит, руководство не сбежало? Кто их тогда послал? Солдаты начали нас вытеснять с площади. Выстрелили в воздух. Или не в воздух. Люди вокруг начали падать. Через сквер бежала женщина с младенцем на руках, платье сзади у нее было в крови. Мимо протащили мужчину с окровавленной ногой. Другому прострелили плечо, рука висела плетью. Еще одному мужчине пуля попала в голову, и та буквально раскололась.

Все побежали. Я спряталась за домом. Стреляли еще минуты три-четыре. Площадь вроде опустела, но на ней остались лежать тела. Когда стрелять перестали, мы побежали к ним, насчитали около пятидесяти. И в этот момент с крыш снова начали стрелять. Мы убежали в переулки. Говорили, что после того, как все разбежались, к площади подъехали грузовые машины. В них побросали тела убитых и раненых. Около одной из луж крови стояла женщина. Она опустила в нее руки и стала умывать лицо, крича, что это кровь ее мужа. Потом на площадь приехали пожарные машины, они начали из брандспойтов смывать с асфальта кровь.

К вечеру я снова вернулась к горкому. Людей было совсем немного. Какой-то военный попросил меня выйти на балкон и предложить всем разойтись. Я выполнила. Мы еще немного постояли и пошли по домам.

На следующий день в здании цеха ко мне подошел незнакомый мужчина. Он был в длинном пальто не по погоде.

– Я вас жду, поговорить надо, – сказал он. Мы вместе вышли на улицу. И он схватил меня за руку, затолкал в стоявший рядом голубой автомобиль и крикнул водителю: «На полную!» Я посмотрела в заднее стекло автомобиля и увидела сына, оставшегося у входа в цех. Закричала его имя. «Что ты воешь? Два вопроса зададут и увидишь его», – сказал ей мужчина.

Меня привезли в новочеркасский КГБ, завели в подвал, сообщили, что сфотографировали меня во время беспорядков на площади и на горкомовском балконе, а теперь опознали. В КГБ я провела следующие несколько дней, потом меня перевезли в Ростов-на-Дону. Там грозные следователи. Сказали, что я подстрекала толпу к убийству Микояна и рассказывала демонстрантам, как ее расстреляли милиционеры. Я качалась на стуле, нервничала. «Чего ты мельтешишь? – спросил один из чекистов. – Двину сейчас».

Потом был суд. Вместе со мной судили еще одну женщину и восемь мужчин. Таких групп было несколько, всегда судили по десять человек. Мужчины меня подбадривали, но когда нам огласили сроки, все заплакали. Нам дали по десять лет. Семерым суд назначил расстрел. Перед отправкой в тюрьму у меня взяли подписку о неразглашении под угрозой расстрела. Оказалось, что система ГУЛАГ хоть и перестала существовать, но сами тюрьмы изменились не сильно. В первой тюрьме в Омске меня обучили шитью: точно в соответствии с рекомендациями администрациям лагерей о продуктивном использовании женского труда, которые рассылались по стране еще в 1941 году. Во время учебы приходилось и работать – убирать, носить дрова, топить печи. Потом я стала мастером брючного конвейера. Меня постоянно перевозили из одной тюрьмы в другую, раз за разом повторялась одна и та же история: на перегонах заключенных отправляли в баню, а охранники наблюдали, как голые женщины вынуждены пробегать между ними.

Всего я побывала в трех тюрьмах – в Челябинске, в Мариинске, в Омске. Рабочий день начинался с того, что каждая заключенная называла свое имя и срок. Несколько