Создатели монстров - Рональд Гросс

– Он не умер, – произнес я громким голосом, – он и сейчас наблюдает за вами.

Это ошеломило их. Двадцать пар глаз устремилось на меня.

– Дом Боли исчез, – продолжал я, – но он снова будет воздвигнут однажды. А вы, хоть и не можете более видеть господина, даже сейчас обозреваемы им сверху.

– Все так, все так, – подтвердил собакочеловек.

Мое утверждение привело их в замешательство. Животное может быть свирепым и хитрым, но только человек, один из всех, умеет лгать.

– Человек с завязанной рукой говорит странную вещь, – сказал кто-то из зверолюдей.

– Говорю вам, что это так, – сказал я. – Господин и Дом Боли вернутся снова. И горе тому, кто нарушит Закон!

Они с любопытством переглядывались. С напускным равнодушием я принялся лениво ударять по земле топором. Я заметил, что они смотрели на глубокие следы, остававшиеся в дерне. Оживленный спор завязался у костра. С каждой минутой я все более и более убеждался в своей теперешней безопасности. Я говорил, не останавливаясь, чтобы передохнуть, как это делал вначале от сильного волнения. По прошествии часа мне удалось убедить нескольких зверолюдей в правоте слов – податливее остальных оказались сатиресса, обезьяночеловек и маленький ленивец, – а в остальных заронить сомнения. Все время я зорко осматривался, нет ли где моего врага – гиеносвина. Но он залег на дно. Порой я вздрагивал от чьего-либо подозрительного движения, но мое доверие к зверолюдям вскоре существенно укрепилось.

Луна стала спускаться с зенита, и мои слушатели принялись зевать один за другим, показывая при свете потухающего костра самые неровные в мире зубы, а затем друг за другом удалились в свои пещеры в овраге. И я, боясь безмолвия и мрака, тоже пошел вместе с ними, зная, что нахожусь в большей безопасности в стае, а не с кем-то одним.

Так началась наиболее продолжительная часть моего пребывания на острове доктора Моро. Но с того вечера и до самого крайнего дня моей островной жизни случилась только одна вещь, достойная упоминания. Все остальное представляло длинный ряд бесчисленных мелких неприятных подробностей на постылом фоне растущего беспокойства. Ввиду этого я предпочитаю не вести хроники всему тому времени, а рассказать лишь о главном событии тех десяти месяцев, проведенных в тесном единении с этими наполовину очеловеченными животными. Многое еще осталось в моей памяти, о чем я мог бы рассказать, и многое такое, о чем я хотел бы позабыть. Право слово, если бы мне предложили отсечь пару пальцев в обмен на избавление от тяжелого островного наследия, я бы согласился, не раздумывая.

Когда смотрю назад, мне странно вспоминать, как быстро я усвоил нравы этих чудовищ и снова приобрел их доверие. Конечно, бывали с ними и стычки, и на мне до сих пор видны следы укусов, но в общем и целом они достаточно быстро прониклись благоговейным уважением к моему искусству бросать камни и орудовать топором. Слепая преданность моего человека-сенбернара была для меня бесконечно драгоценной. Я увидел, что степень их уважения основывалась главным образом на способности наносить глубокие раны. Говоря искренне, совсем без хвастовства, я пользовался самым привилегированным положением в островном обществе. Один или двое из них, в ссорах получившие от меня в подарок недурные шрамы, были враждебно ко мне настроены, но злоба у них проявлялась главным образом в гримасах, да и то за моей спиной и на почтительном расстоянии.

Гиеносвин избегал меня; я зорко следил за ним. Мой верный собако-человек страстно ненавидел и боялся его. Эта ненависть как бы срослась с его привязанностью ко мне. Скоро для меня стало очевидным, что мой враг отведал вкуса крови и пошел по стопам леопардочеловека. Где-то в лесу он устроил себе берлогу и поселился в одиночестве. Я попробовал один раз склонить звериный люд к охоте за ним, но мне недоставало авторитета, чтобы заставить их всех действовать для достижения одной цели. Я не раз пытался подойти к его берлоге и напасть на него врасплох, но он был так осмотрителен, что, видя или чуя меня, тотчас же скрывался. Своими скрытыми засадами он сделал опасной для меня и всех моих союзников каждую лесную тропинку. Собакочеловек почти никогда не решался оставлять меня одного.

В первый месяц звериный люд вел себя вполне приличным человеческим образом сравнительно со своим последующим поведением, и к одному или двум из этих созданий, не считая моего собачьего приятеля, я даже чувствовал дружескую снисходительность. Маленькое розовое ленивцеподобное существо проявляло ко мне робкую привязанность и всюду следовало за мной. Сатиресса приносила мне фрукты. Обезьяночеловек по большей части досаждал мне. Он утверждал, что раз у него пять пальцев и у меня пять пальцев, то мы с ним – ровня, и вечно болтал со мной, тараторя самый невообразимый вздор. Только одна вещь забавляла меня в нем: он обладал отменной способностью выдумывать новые слова. Мне кажется, он полагал, что истинное назначение человеческой речи заключается в произнесении бессмысленных слов. Эти бессмысленные слова назывались им большими мыслями – в отличие от маленьких мыслей, под которыми подразумевались здравые, обыденные интересы жизни. В тех случаях, когда я делал какое-либо непонятное для него замечание, оно всегда ужасно нравилось ему, он просил меня сказать его еще раз, выучивал его наизусть и уходил, повторяя, перепутывая и переставляя слова. Он говорил его всем своим участливым собратьям. Ко всему, что было просто и понятно, он относился с легким презрением. Я придумал несколько забавных «больших мыслей» специально для него. Теперь он кажется мне самым глупым существом, какое когда-либо приходилось встречать в жизни. Он самым удивительным образом развил в себе отличительную человеческую глупость, не потеряв при этом ни одной сотой глупости прирожденной обезьяны.

Все это было в первые недели моей одинокой жизни в среде зверолюдей. Все это время они следовали привычкам, установленным Законом, и вели себя внешне благопристойно. Только один раз я нашел нового кролика, растерзанного на куски, – за этим, конечно, стоял гиеносвин. Впервые, ориентировочно в мае, я ясно заметил увеличивающуюся разницу в их говоре и манере держать себя, растущую неясность произношения, нерасположение к человеческой речи. Болтовня обезьяночеловека, хоть и приросла в освоенных им звуках, становилась все менее и менее понятной, все более и более обезьяньей. Остальные, казалось, также потеряли дар речи, но хотя бы понимали то, что я говорил. Можете ли вы себе представить, как когда-то ясный и определенный язык вдруг стал постепенно расплываться, терять форму и