Создатели монстров - Рональд Гросс

И вот на утоптанном месте в лесу я наткнулся на ужасную сцену. На земле мертвым лежал мой сенбернар, а гиеносвин припал к нему, обхватив его трепетавшее тело безобразными лапами, раздирая его и рыча с наслаждением. Когда я приблизился, чудовище подняло на меня блестящие глаза; его дрожавшие губы обнаружили покрытые кровью клыки, и оно угрожающе зарычало. Оно нимало не было испугано или смущено; последний проблеск человечности исчез. Я вынул револьвер, видя врага прямо перед собой.

Животное не сделало никакой попытки к бегству. Но уши его отогнулись назад, шерсть ощетинилась и все тело сжалось в комок. Я прицелился меж глаз и выстрелил. Оно одним прыжком бросилось на меня, сбило с ног, как кеглю, и, схватив своей безобразной рукой, ударило когтями по лицу. Но, не рассчитав, оно перескочило через меня. Я упал под заднюю часть его туловища, и, к счастью, прицел мой оказался верным – это был предсмертный прыжок. Выкарабкавшись из-под омерзительной туши, всем весом лежавшей на мне, я, дрожа, поднялся. Опасность миновала. Но я знал, что это был лишь первый случай в целом ряде ожидаемых мною событий.

Я сжег оба тела на костре из хвороста. Теперь я ясно видел, что моя смерть является лишь вопросом времени, если я не покину остров. Все животные, за исключением одного или двух, оставили овраг и сообразно своим наклонностям устроили себе в лесу берлоги. Немногие из них выходили днем, большинство спало, и какому-нибудь пришельцу остров мог показаться совершенно безлюдным, но ночью воздух звенел от их голосов и рычания. Я даже наполовину решился убить их всех: поставить западни или перерезать ножом. Обладай я достаточным количеством патронов, я бы ни на миг не поколебался перестрелять их всех. Оставалось не более двадцати опасных хищников: самые кровожадные из них были уже мертвы. После смерти моего последнего собачьего приятеля я также взял за привычку дремать днем, чтобы ночью быть настороже. Я перестроил свое логовище в стенах изгороди, сделав такой узкий проход, что каждый, кто бы попытался войти в него, непременно должен был произвести сильный шум.

Животные разучились добывать огонь и стали снова бояться его. Я еще раз, теперь уже в темпе, принялся сколачивать колья и сучья, чтобы сделать новый плот для своего спасения.

Я встречался с тысячами затруднений. Я вообще чрезвычайно неловкий и неумелый человек; более того, когда я учился, в школах еще не ввели систему Слойда[8], и неловкость моих рук сказывалась на каждом шагу. Но в конце концов большинство нужных для плота вещей я нашел тем или другим путем, на сей раз уладив дела с прочностью. Единственным препятствием виделось мне отсутствие посудины для воды, необходимой на случай моих блужданий по этой части не посещаемого кораблями океана. Я вылепил бы себе глиняный горшок, будь на острове хоть что-то похожее на глину. Долго бродил я в унынии по пляжу, всеми силами стараясь решить это последнее затруднение. Иногда меня охватывало дикое бешенство, и я бесцельно рубил топором ни в чем не повинные пальмы.

Но вот настал один прекрасный день, когда меня охватило натуральное исступление, – и на то имелись веские причины: в море на юго-западе показался парус будто бы небольшой шхуны. Я немедленно развел громадный костер из хвороста. Я стоял около него, с ног до головы обдаваемый жаром огня, а сверху – горячими лучами полуденного солнца. Целый день следил я за этим судном, не беря в рот ни крошки и ни глотка воды, и от голода у меня кружилась голова. Животные подходили, смотрели на меня, казались удивленными и снова уходили. Наступила ночь, а судно было все еще далеко: мрак поглотил его, но я поддерживал пламя высоким и ярким, и глаза островных жителей удивленно светились в темноте.

На рассвете судно подошло ближе. Это была утлая и грязная парусная шлюпка. Мои глаза устали от наблюдения. Я смотрел и не верил. В лодке находилось двое людей: один на носу, другой – у руля. Вот только лодка шла каким-то странным образом. Она не держалась носом по ветру, и ее просто волокло течением.

Когда еще больше рассвело, я принялся махать людям в лодке последними клочьями своей рубахи, но они не замечали меня, продолжая сидеть друг против друга. Я отправился на наиболее выдающуюся в море точку мыса и там снова принялся дико махать руками и орать. Ответа не было, и лодка продолжала свой бесцельный ход, приближаясь медленно, ужасно медленно к заливу. Вдруг из глубины лодки вылетела большая птица, но ни один из сидящих людей не пошевелился и не обратил на это внимания. Птица описала круг в небе и понеслась по ветру, расправив сильные крылья. Тогда я перестал кричать и, сев на землю, уставился вдаль, подперев руками подбородок. Медленно, медленно плыла шлюпка, направляясь к западу. Я мог бы доплыть до нее, но что-то – некое холодное, пробирающее до костей опасение, – удерживало меня. Днем ее приливом прибило к берегу, и она осталась там – на расстоянии сотни футов к западу от развалин изгороди.

Люди, находящиеся в ней, были мертвы. Они умерли уже так давно, что оба тела в прямом смысле развалились на куски, когда я наклонил лодку и вытряхнул их из нее. У одного из них на голове была копна рыжих волос, как у капитана «Ипекакуаны», и на дне лодки лежала грязная белая фуражка, тоже будто бы смутно знакомая.

Когда я стоял около лодки, трое животных выбежали украдкой из-за кустарников и приблизились ко мне, нюхая воздух. Я оттолкнул шлюпку от берега и вскарабкался в нее. Приближавшимися ко мне с трепетавшими ноздрями и сверкавшими глазами оказались два волкочеловека и ужасное, неописуемое животное – гибрид быка и медведя. Увидев, как они, рыча друг на друга, подкрадывались к жалким человеческим останкам, скаля белые зубы, я содрогнулся от отвращения, смешанного с ужасом.

Я повернулся к ним спиной, спустил парус и принялся грести, чтобы выйти в море. Я не мог заставить себя оглянуться назад. Эту ночь я провел между рифом и островом, а на следующее утро добрался кружным путем до ручья и наполнил водой находившийся в шлюпке пустой бочонок.

Затем с терпением, каким я был еще в состоянии располагать, я собрал запас плодов и