Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Промзона ночью выглядела как декорация к фильму «У нас кончился бюджет на освещение». Ржавые трубы, лужи с радужной плёнкой, вдалеке гудел завод.

Гудел, к слову, неправильно. Обычные заводы гудят монотонно, а этот с придыханием. Как зверь, который делает вид, что спит.

Мой Желудок нервно заурчал. Оттуда, из-за бетонного забора, потянуло знакомым. Родным. Бездной. Только какой-то… процеженной. Пастеризованной. Будто кто-то взял дикий океан и разлил по бутылкам с этикетками.

От этого запаха у меня шерсть на загривке вставала дыбом даже в человеческом облике.

Шаги я услышал за минуту до её появления. Тихие, аккуратные, старательно неуклюжие. Она хорошо играла в серую мышь, но походку не обманешь: так ставят ногу люди, привыкшие, что пол прогибается им навстречу.

«Маша» вышла из темноты в тёмном кардигане, с тугой косой и лицом человека, который уже сорок раз пожалел о своём решении.

Но ни за что в этом не признается.

— Вы рано, — сказала она вместо приветствия.

— Ты тоже.

— Я пунктуальна.

— А я соскучился.

Она поперхнулась заготовленной репликой. В темноте не разглядеть, но я готов был поставить ведро черешни, что кончики ушей у неё порозовели.

— Ближе к делу, Сергей.

— Ближе некуда. — Я кивнул на забор. — За этой стенкой аномалия S-класса, полсотни охранников и один очень аккуратный граф. Последний шанс передумать, мышка. Дальше только вперёд.

Она поправила очки. За толстыми линзами блеснул тот самый огонёк. Фанатично редакторский.

Девочка была готова кромсать текст беспощадно.

— Я никогда не бросаю документ вычитанным наполовину.

— Вот за это ты мне и нравишься.

— Вы мне нет, — сказала она и первой шагнула к забору.

Врала. Не нужно быть Высшим Хищником, чтобы почуять.

Я допил чай, завинтил термос и пошёл следом.

Забор у Соболевых был что надо: три метра бетона, поверху колючка, по колючке ток. Судя по гудению, напряжение там выкрутили с расчётом не «отпугнуть», а «поджарить до хрустящей корочки».

Хозяйственные ребята. Уважаю.

Я вытянул из Желудка нитку лисьей маны. Хвост Кицунэ исправно выдавал иллюзии на любой вкус.

Морок «Отвода глаз» лег на нас плотно, как старое одеяло. Охранник на вышке скользнул взглядом сквозь меня, зевнул и вернулся к телефону. Судя по лицу, он поигрывал в танчики. Или типа того.

— Держись ближе, мышка, — шепнул я и приобнял «Машу» за плечо, подтягивая под купол морока. — Заблудишься, и тебя сожрут местные сторожевые химеры. А мне потом объясняйся перед твоим Архимагом, куда я дел её любимую кофеподавалку.

— Во-первых, уберите руку. — Голос у неё был температуры в морозильной камере. — Во-вторых, ваша иллюзия дилетантская. Швы кривые, фактура плывёт, стилистических неровностей больше, чем в студенческой курсовой.

— Но?

— Но для этой псарни сойдёт.

Руку я убрал. Не сразу, а с ленцой, как возвращают чужую книгу, которую уже дочитал. Плечо под кардиганом оказалось неожиданно твёрдым. Не мышиным ни разу.

Через забор мы перебрались буднично: я разрезал Когтями кусок пространства, и мы просто шагнули сквозь бетон, как сквозь занавеску. «Маша» при этом даже бровью не повела. Обычные секретарши от такого фокуса минимум крестятся.

Эта только заметок мысленно понаставила. Я почти слышал скрип красной ручки у неё в голове.

Внутри периметра пахло хуже, чем снаружи. Завод дышал маной, как курильщик со стажем: с хрипом, с примесями, с гарантированным раком лёгких для всех в радиусе километра.

Даже мой Желудок брезгливо сморщился, а уж он какой только дряни не пробовал. Даже Бездна имеет стандарты качества, а тут варили откровенную палёнку.

Гермозатвор сектора переработки нашёлся за вторым ангаром. Дверь толщиной с мою тёщу (ладно, шучу, все мои тёщи красавицы), замок под рунной сеткой КМН, поверх всего личная печать рода.

— Минуты три повожусь, — прикинул я, разминая пальцы. — Сетка казённая, но свежая. Отойди-ка, сейчас будет громко и не по фэн-шую.

— Не нужно.

«Маша» подошла к кодовой панели и лениво, почти скучающе, тронула её пальцем.

И вот тут мой Желудок сделал стойку.

Реальность вокруг её пальца на миг выцвела, как старая фотография. Не сломалась, не треснула, а именно поблекла, будто из этого куска мира аккуратно вычеркнули одно слово. Слово «заперто».

Сталь весом в тонну отъехала в сторону беззвучно. Даже петли не пискнули, потому что жаловаться им теперь было не на что.

Ни фига себе референт.

Она не взломала замок и не обманула его. Она просто как редактор вымарала лишнюю запятую. Где, интересно, выращивают таких «ассистенток»? И главное, чем их там кормят, что они потом ходят в растянутых кардиганах и делают вид, что боятся собственной тени?

— Впечатлён, — присвистнул я.

— Это артефакт Архимага, — не моргнув, соврала она. — Одноразовый. Госпожа Тьери выдала мне его под расписку.

— Ага. А расписку ты, конечно, написала кровью в трёх экземплярах.

— В четырёх. Один для архива.

Врала она виртуозно, с деталями. Я мысленно поаплодировал и шагнул в открывшийся проём.

Цех переработки встретил нас зелёным светом и запахом, от которого у меня заслезились глаза даже в человеческом облике. Медь, змеиный яд и алхимический спирт. Букет назывался «Слеза василиска», и по этому букету плакала любая санэпидстанция империи.

Вдоль стен выстроились чаны. Огромные, стеклянные, в человеческий рост. Внутри лениво булькала ярко-зелёная жижа, густая, как кисель в лицейской столовой.

Я подошёл к ближайшему и принюхался. Желудок нехотя выдал анализ, как сомелье, которому подсунули боярышник: качество низкое, примесей вагон, яд разбавлен втрое, зато дури на выходе столько, что хватит посадить на иглу небольшой город.

— Полюбуйся, Маша. — Я постучал ногтем по стеклу. — Твои хозяева Соболевы варят отраву промышленными объёмами. Одного такого чана хватит, чтобы половина Лицея превратилась в дёрганых паралитиков с горящими глазами.

— Они не мои хозяева! — прошипела она с таким жаром, что я аж обернулся. Щеки под очками порозовели, коса едва не встала дыбом. — Я работаю на Архимага Тьери!

— Конечно-конечно. А я лично на Рюрика, князя Новгородского и Киевского. Он мне каждую пятницу зарплату голубем шлёт.

— Ваш сарказм неуместен.

— Мой сарказм всегда уместен. Это моя вторая суперспособность после обаяния.

— Первую я пока не наблюдала.

Я ухмыльнулся. А мышка-то кусается. И, что характерно, кусается с удовольствием, хоть и делает при этом лицо человека, читающего налоговый кодекс.

Дальше мы работали молча, и вот это молчание мне понравилось больше всего.

Из кармана кардигана «Маша» извлекла авоську. Обычную, бабушкину, сетчатую. Только вместо кабачков в ней позвякивали пустые пробирки и матово светился кристалл записи. Женщина с авоськой на секретном заводе выглядела так дико, что это даже перестало быть