Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

Меня захлестнули ужас и дурнота, чутье вопило, умоляя отступить. Сказать, что я не могу. Что мне нужны настоящий щит и время, дабы испытать чары Хлин.

Но дерзкая, хоть и глупая частица моего существа ухитрилась пересилить сдавленное горло и пересохший язык и выдавить всего одно слово:

– Давай.

Бьорн метнул топор.

Я стиснула зубы, сдерживая порыв нырнуть в сторону, намертво вцепилась в котелок, и по ушам хлестнул крик. Багровое пламя, вращаясь, неслось прямо в меня, и крик – мой собственный, что я даже не сразу осознала, – мгновенно утонул в оглушительном грохоте, что расколол воздух, словно удар грома.

Топор отскочил от котелка, проломил ветви деревьев и улетел в небо, где затем погас.

Ильва громко ахнула, но Бьорн лишь расхохотался и с горящим взглядом протянул руку.

– Осторожно!

Я вся напряглась, испугавшись, что чары раздробят ему руку. Но Бьорн с полным бесстрашием прижал к ним ладонь. И они не оттолкнули, а позволили руке Бьорна погрузиться в них, как в воду. Я ощутила легкое давление, когда он коснулся самого котелка, а вот от удара топора совсем ничего не было. Чувство пробежало вверх по руке – и вниз, к моему естеству, словно Бьорн касался не пропитанного чарами железа, а моей обнаженной кожи.

– Получаешь ровно то, что отдаешь, – пробормотал Бьорн, затем посмотрел мне в глаза. – Или, может, точнее – это ты отдаешь то, что получаешь.

Я обдумывала его слова, и весь мир будто растворился, ибо Бьорн был первым, кто по-настоящему меня понял.

Вот только… это было не совсем так.

Меня понимала семья. Меня понимали друзья. Но во мне таились те грани, которые они отчаянно жаждали перекроить, тогда как Бьорн, казалось, принимал меня такой, какая я есть. Поощрял те мои черты, которые остальные в моей жизни пытались подавить. По телу пробежала дрожь, мощная смесь чувств переполнила грудь так, что стало трудно дышать.

А потом Снорри заговорил, разрушив волшебство этого мига.

– Ее чары сильней твоих? Дева щита могущественней тебя?

Я скрипнула зубами, услышав из его уст не свое имя, а титул – напоминание, что для Снорри я вещь, а не живое существо.

Если Бьорна и задели слова отца, он этого не показал, лишь пожал плечами:

– Похоже, что так и есть.

Я ждала, что дальше последует «но». Мол, в бою я против него все равно не выстою. Но Бьорн умолк. Не стал меня принижать, чтобы возвысить самого себя, как поступали многие мужчины.

– Еще одно свидетельство, что ей благоволят боги, – улыбнулся Снорри. – А значит, и мне тоже.

– Да почему?! – не удержавшись, воскликнула я. – Каким образом сила моих чар доказывает, что боги благоволят тебе как будущему конунгу Скаланда?

– Закрой рот, дерзкая девчонка! – протолкнулась мимо Бьорна Ильва, и я опустила котелок, чтобы ненароком не отшвырнуть ее через весь лагерь. – Орудие чего-то стоит лишь в умелой руке, а пророчество было ниспослано для Снорри. Ты без него ничто.

Я снова скрипнула зубами, но ответить не успела.

– Успокойся, любовь моя, – произнес Снорри. – Ей недостает твоего опыта и мудрости, дабы истинно уверовать в богов.

– И то правда, – поддакнул Бьорн. – На два десятка лет недостает, я б сказал. Или на все три, Ильва?

Снорри ударил.

Мгновение назад Бьорн смеялся, а теперь рухнул на колени со струящейся изо рта кровью.

– Ты мой сын, Бьорн, и я тебя люблю. – Голос Снорри звенел льдом. – Но не принимай мою приязнь за слабость. Бесчестишь Ильву – бесчестишь меня. А теперь проси прощения.

На щеках Бьорна заходили желваки, когда он встал, а глаза его сузились, полные гнева.

Нет, чувство было более глубоким.

Бьорн ненавидел Ильву. И ненависть эта клокотала в нем с такой силой, которой я пока не находила разумного оправдания. Он открыл рот, и я напряглась, чувствуя, что с его губ сорвется что угодно, но не извинения. Но Бьорн лишь глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Ильва, прищурившись, скрестила руки на груди.

– Я благодарна, что мой муж сумел спасти тебя от наших врагов, Бьорн, однако ты ежедневно испытываешь эту благодарность на прочность.

– Не лги мне, Ильва, – отрезал Бьорн. – Я прекрасно знаю, как тебя злит, что я стал наследником и занял место Лейфа. Так поимей хоть каплю совести это признать, а не прятать за лицемерными речами.

– Хорошо! – прорычала Ильва. – Я не желаю, чтобы ты наследовал! Слишком уж долго тебя не было, ты теперь скорее норд, чем скаландец. Народ заслуживает правителя из своих. Законного сына!

Я захлопнула рот ладонью, ошеломленная ее словами, а Бьорн и глазом не моргнул.

– Довольно! – заорал Снорри. – Прекратите эту бессмысленную ссору, оба!

Бьорн, будто не услышав отца, опустил голову до уровня Ильвы и произнес:

– Слышал, ты однажды сказала то же самое моей матери.

Я отступила на шаг, ибо хоть и влипла в эту распрю, но перестала быть ее частью. Все вокруг, воины и слуги, старались смотреть куда угодно, только не сюда.

Ильва побледнела, и взревел уже Снорри:

– Кто наплел тебе гнусную ложь?! Ильва была подругой твоей матери, сам знаешь.

– Неважно. – Бьорн отвернулся. – Это минувшее. Это свершилось. Забудь, что я говорил.

И он, решительно шагнув прочь, растворился во мраке.

Снорри направился было следом, но Ильва удержала его за локоть.

– В гневе он не станет слушать, – сказала она. – И чем больше ты будешь отрицать, тем крепче он уверится в своей правде.

– Это Харальд! – вскипел Снорри. – Его уловки. Вливать яд и ложь в уши, искажая саму суть верности.

– Вероятно, – отозвалась Ильва. – И посему возникает вопрос: что еще он нашептал Бьорну за те многие годы, которые твой сын провел под его крылом.

Я скрипнула зубами. Даже в такой момент Ильва умудрялась обращать обстоятельства в свою пользу. Но, к счастью, Снорри тоже это заметил.

– Ты куда лучше ладила бы с Бьорном, если бы не пыталась вечно найти способ его очернить. И ради чего? Возвеличить Лейфа? Я и без того знаю, что мой сын – достойный юноша и вырастет грозным воином, но он не первенец. Не тот, кого избрал сам Тюр, отметив своей кровью.

Я отступила еще на шаг, намереваясь отыскать Бьорна, но тут же пожалела, что шелохнулась, когда Ильва уставилась на меня так злобно, будто это я во всем виновата. Запустив руку в мешочек на поясе, она достала баночку и бросила ее мне.

– Лив сказала, что ты должна втирать мазь каждый вечер. Она облегчит боль и онемение, дабы ты не утратила своей значимости. А теперь иди займи себя