Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

– Попробуй подобраться ближе.

Бьорн понукал своего скакуна идти, пока тот наконец не уперся копытами, отказываясь приближаться дальше.

– Что тебе нужно?! – крикнула я духу.

– Как учтиво, Огнерожденная. – буркнул Бьорн, но я пропустила его колкость мимо ушей.

Дух повернул ко мне голову, но лицо осталось скрыто. Затем он поднял руку и заговорил хриплым, полным муки голосом:

– Она, судьбовольная, она, дитя Хлин, она, рожденная в огне, должна принести жертву богам на горе в первую ночь полнолуния, иначе ее нить будет обрезана, а предначертанное будущее – расплетено.

Слова осели, и от осознания все мое нутро скрутило приступом тошноты.

– Он ответил? – спросил Бьорн, и я скупо кивнула.

– Да. – Затем я продолжила громче: – Почему? Почему я должна?

– Ей надлежит заслужить свою судьбу, – произнес дух, а затем рассыпался на угли и дым.

Конь взвился на дыбы, и я выругалась, вцепившись в пояс Бьорна, чтобы не свалиться, пока он пытался успокоить зверя.

– Что сказал дух? – тут же вопросил Снорри, объезжая нас на фыркающем коне по кругу. – Он назвался?

– Он велел мне заслужить свою судьбу, – ответила я, выпрямляясь. – Сказал, что я должна принести жертву богам на горе в первую ночь полнолуния, иначе нить моей жизни оборвется.

– Испытание! – В глазах Снорри вспыхнул огонь. – Несомненно, дух был богом, ведь они питают страсть к таким вещам.

Испытание, провал которого обернется моей смертью. Само собой, бурного восторга Снорри я ничуть не разделяла.

– Боги не даруют величия просто так, – заявил он. – Ты должна доказать, что достойна.

Какая ирония: когда-то я жаждала величия, а теперь, когда оно вот-вот могло стать моим, это казалось последним, чего я желала. А еще я ведь судьбовольная. Как мог дух, боги или вообще хоть кто-то знать, что меня ждет? Откуда им знать наверняка, что если я не явлюсь во Фьялльтиндр, то умру? Может, я изменю судьбу и ускользну от этого. Может, я выжду момент, когда все отвернутся, и сбегу. Заберу семью, и вместе мы скроемся от Снорри. Сплету себе новое будущее. Вихрь мыслей вдруг заставил меня пожалеть, что я не согласилась на предложение Бьорна помочь мне бежать.

Словно прочитав мои мысли, Снорри добавил:

– Если ты посмеешь сокрушить судьбу, что мне предначертана, Фрея, то единственной твоей надеждой будет смерть. Ибо гнев мой вспыхнет неистовым пламенем и обрушится на все, что тебе дорого.

Ненависть вскипела в груди, ведь не богов я страшилась. А мерзавца передо мной.

– Хватит терять время! Едем к Фьялльтиндру! – приказал Снорри, разворачивая коня и срываясь в галоп.

Однако вместо того, чтобы мчаться за ним, Бьорн развернулся в седле, обхватил меня одной рукой за талию и усадил перед собой.

– Не думаю, что дух тебе угрожал, Фрея, – произнес он, пока я заново пыталась устроиться. – Скорее предостерегал, что на пути встретятся желающие тебя убить.

– Будто я этого не знала.

– Вершина горы – священная земля. – Бьорн крепко прижал меня к себе рукой. – Там нет места оружию, ибо всякая смерть должна быть жертвой богам, а значит, границы Фьялльтиндра сулят тебе некоторую защиту.

Легче почему-то не стало.

– Сколько еще до горы?

– Завтра достигнем деревни у самого подножия, там оставим лошадей, – ответил Бьорн. – Затем еще полдня подъема.

Ночь под открытым небом. Я сглотнула ком:

– Кажется, нужно ехать быстрее.

К наступлению сумерек лошади совсем выбились из сил, а у меня от множества часов тряски вместе с Бьорном ныло все тело. Судя по громким стонам, с которыми он сполз с коня, рухнул на спину в дорожную пыль и заорал в небо, что утратил способность зачинать детей, ему пришлось ничуть не слаще.

И все же впервые с нашего отбытия из Хальсара в отряде зазвучал смех, поэтому я даже обрадовалась такой небольшой разрядке атмосферы, пусть и за мой счет. Воины дружелюбно толкались и пихали друг друга локтями, ухаживая за скакунами, тир[1], которых взял с собой Снорри, принялись готовить ужин, пока их госпожа восседала на камне, явно считая себя выше всякой работы.

Я замешкалась, не зная, куда мне деться, а потом двинулась к тир. Я не знала, как готовить стоянку к обороне, зато умела развести костер и разделать дичь.

Осторожно сложив горку растопки, я запихнула под нее мха. Иссеченная шрамами рука мучительно ныла, видимо, от того «занятия» с Бьорном, и я с трудом удерживала нож, чтобы высечь искру из кремня.

– Есть способ проще.

Бьорн присел рядом, и в его руке возник топор. Бьорн сунул заплясавшее багровое пламя в мою любовно уложенную кучку хвороста, сбив все набекрень, а потом исчез в темноте.

Я впилась взглядом в оружие, впервые получив шанс рассмотреть его вблизи. Он испускал невероятный жар, хотя пот у меня на лбу выступил скорее от страха, чем от зноя, потому что я слишком хорошо помнила, как топор опалил мою ладонь. Как в одно мгновение, пока я его держала, бурное пламя поглотило мою руку, будто желая испепелить меня всю. Словно сам Тюр жаждал покарать меня за то, что я посмела коснуться оружия, не предназначенного для моих рук.

И все же любопытство оказалось сильнее страха. Я подалась вперед, щурясь от ослепительного свечения. Под трепещущими языками огня сам топор казался выкованным из прозрачного стекла с причудливыми узорами по древку и полотну.

Ощутив на себе взгляды рабынь, я сдвинула растопку на топор и добавила ветки побольше. Дерево мгновенно вспыхнуло, рыжие, золотые и синие языки обычного пламени слились багрово-алым божественным огнем.

– Не опишешь ли, как выглядел дух?

Стейнунн опустилась на землю рядом со мной, и ее плащ опасно скользнул к топору Бьорна. Я тут же потянулась отвести ткань.

– Он был в капюшоне. От него валил дым и сыпались угли, будто под плащом он горел.

– Что ты ощутила, когда его увидела? Какие мысли пронеслись в голове?

Я стиснула зубы. Меня вновь раздражала назойливость ее расспросов.

– Так действуют мои чары, Фрея, – быстро произнесла женщина-скальд, словно почуяв мое недовольство. – Я облекаю сказания нашего народа в песни, но чтобы наделить их жизнью, пылом, я должна повествовать от лица их героев, а не из собственных наблюдений. Я лишь стремлюсь воздать честь твоей крепнущей славе.

– Как-то странно делиться сокровенным с тем, кого я едва знаю.

В глазах Стейнунн мелькнул редкий проблеск чувства, но она тут же отвела взгляд.

– Я не привыкла говорить о себе. Большинство желает, чтобы я воспевала их деяния, поэтому разговор идет о них, а не обо мне.

Раздражение уступило место