Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

Сунув баночку с мазью в карман, я вернулась к костру, где тир сообща хлопотали над приготовлением ужина. Ильва взяла с собой нескольких, все примерно моего возраста и, вероятно, захвачены во время набегов на соседние земли. Жизнь таких девушек тяжела и весьма коротка, если только Ильва не решит однажды даровать им свободу.

– Чем помочь?

Одна уже открыла было рот сказать, что ничего не нужно, и я поспешно добавила:

– Ильва желает видеть меня при деле.

Девушка покосилась на свою госпожу, затем протянула мне ложку:

– Помешивай время от времени.

Я послушно села к огню, но взгляд мой то и дело скользил к границе лагеря в ожидании возвращения Бьорна. Что же значили его слова о матери? Уж не замешана ли Ильва в том, что с ней случилось?

Тысячи вопросов без ответов. Окунув ложку в похлебку, я попробовала ее и едва не скривилась, ведь она оказалась совершенно пресной. Потянувшись к крошечным мешочкам, которые оставили рабыни, я добавила соли и немного приправ, а потом попробовала снова, и теперь похлебка пришлась мне по вкусу.

– Готово.

Рабыни принялись разносить миски, а я села в стороне, за едой размышляя над своей долей. Покончив с похлебкой, я отставила миску и открыла баночку, которую мне дала Ильва. Мазь оказалась похожей на воск и резко пахла, не то чтобы противно, но я все равно закрыла ее обратно.

– Чтобы помогло, нужно все-таки намазать.

Голос Бьорна заставил меня дернуться, я совершенно не заметила, как он вышел из темноты леса. Он уселся напротив меня, по другую сторону костра, подобрал палку, задумчиво поворошил угли и подбросил еще дров. Потом поднял взгляд:

– Ну? Не нанесешь, что ли?

Пальцы сводило от боли, и к утру, вероятно, станет только хуже, но почему-то я все-таки отложила баночку.

В ответ на это Бьорн раздраженно фыркнул, поднялся и обошел костер.

– Дай сюда.

Остро осознавая, что к нам устремились все взгляды, я протянула Бьорну маленькую баночку и поморщилась, когда он зачерпнул немалый такой ком – моя бережливость воспротивилась такой расточительности.

– Ты, видно, понятия не имеешь, сколько сундуков серебра мой отец зарыл в разных концах своих владений, – проворчал Бьорн. – Поверь, ему куда важнее, чтобы ты свободно пользовалась рукой, а платить за мази – пустяк.

Бережливость у меня в крови, но Бьорн был прав. Протянув руку, я ждала, что он просто шлепнет комок мази мне на ладонь. Но вместо этого Бьорн перехватил ее и принялся втирать мазь в искаженную татуировку. Я напряглась, стыдясь его прикосновений к шрамам, пусть он и утверждал, что это метки почета. Но если грубость моей кожи его и беспокоила, Бьорн не подавал виду. Он сосредоточенно хмурил брови, разминая сильными пальцами одеревеневшие сухожилия, согревая теплом своей плоти мою сильнее, чем пламенем.

Не то чтобы я расслабилась.

Расслабиться было невозможно, ибо я не могла закрыть глаза на интимность этого действа. А я была чужой женой. И не просто чужой, а женой его отца.

И все же я не отпрянула.

Тени от огня плясали на руках Бьорна, на загорелой коже, испещренной крошечными белыми шрамами, как от ожогов, напрягались жилы. Я скользнула взглядом вверх по крепким предплечьям, изучая татуировки. Темные чернила давно выцвели, Бьорн явно носил их многие годы. Я гадала, есть ли в них сокровенный смысл, или же то лишь украшения, что пришлись ему по нраву, но прикусила язык и не стала спрашивать.

Не хотела рушить хрупкий момент. Не желала сделать того, что заставит Бьорна отпустить мою руку. Не потому, что под его заботой стихала боль, а потому, что скованность пальцев сменялась все нарастающим напряжением глубоко внутри меня.

Проклятая ты дура, Фрея. Идиотка, которая заслуживает крепкой затрещины за то, что зарится на того, кто не может ей принадлежать.

Мало того что тело пропускало все мои увещевания мимо ушей, но томление все силилось, а вместе с ним ожило воображение. В мыслях проносились яркие образы: вот Бьорн без рубахи, что сейчас на нем. А вот и без штанов. Между нами не остается преград, его ладони на моем теле, его губы на моих губах.

Прекрати, молила я свое воображение, но та Фрея, что в нем жила, лишь ухмыльнулась и подбросила в это пламя еще дров.

Мое воображение – сущее проклятие.

Всегда им было. Оно внушало мне ложную веру, что сотворенное им может стать явью, а это неизменно вело к разочарованию. И сколь бы я ни противилась решению отца выдать меня за Враги, я все же лелеяла мечты о наслаждениях, что вкушу в брачную ночь, и воображение мое разжигали рассказы других женщин. Явь же обернулась горьким зельем: Враги приказал мне раздеться, склонил меня над ложем, овладел мной, как кобылой, кончил в считаные мгновения и оставил после себя лишь холодную пустоту.

– Глубоко задумалась для столь позднего часа, – тихо заметил Бьорн, и я резко встретилась с ним взглядом, словно он застал меня за чем-то постыдным, хотя воспоминания о Враги успели погасить бушевавший во мне огонь похоти.

И все же теперь я пылала от стыда.

– Ничего я не задумалась. – Я выдернула руку из пальцев Бьорна и спрятала в складках плаща. – Благодарю за помощь. Боль почти ушла.

Бьорн пожал плечами:

– Пустяки.

Ах, если бы.

– Извини, – добавил он спустя мгновение. – За прежнее. Ты пыталась понять свою роль в замыслах отца, а я перетянул разговор на свои невзгоды и лишил тебя возможности узнать правду.

Я повела плечом, почему-то не в силах встретить его взгляд:

– Он и не собирался мне ничего открывать.

– Думаю, он и сам не знает. – Подхватив ветку, Бьорн лениво потыкал ею в костер, а затем тихо продолжил: – Он искусен в войнах, набегах и в том, как переиначивать истории о богах в свою пользу. Но вот как ты должна подвигнуть Скаланд присягнуть ему как конунгу? Полагаю, тут он так же слеп, как ты или я.

Я прикусила губу. Ночной воздух вдруг показался мне холоднее, чем мгновение назад.

– Иди отдыхать, – произнес Бьорн, поднимаясь. – Снимемся до рассвета и будем гнать из последних сил.

Я разложила шкуры, улеглась и укрылась плотным мехом, разглядывая мерцающие угли костра. Едва наш разговор умолк, в лагере воцарилась тишина. Слышались лишь сухие щелчки догорающих дров, вздохи ветра в соснах над головой и слабый храп кого-то из воинов.

А потому нельзя было не услышать мясистый хруст.

Я рывком села и тут же застыла, глядя, как дозорный рухнул в круг огня