Погоня за судьбой - Ди

Крючков завершил круг, остановившись у меня за спиной, и его тень накрыла меня.

— Наше общество — это не утопия, — сказал он ровным, металлическим голосом. — Это протокол выживания вида, очищенный от ошибок предыдущей версии. У нас нет ваших болезней — веры, жадности, иррациональной жестокости, чувства собственного превосходства. Есть цель. Функция. Каждый — деталь в механизме, строящем здесь, на этом камне, не «рай». Мы строим плацдарм для человечества, которое достойно продолжить путь. Всё остальное — статистическая погрешность эволюции.

«Функция — держать руки за спиной», — подумала я. — «Функция — затолкать в глотку пилюлю… и никакой жестокости. Можно низвести человека до функции муравья, но при этом не получится ни хороший муравей, ни хороший человек. Кажется, этих прописных истин Крючков не читал».

— А те, кто под землёй? — выдохнула я вслух, хватаясь за эту соломинку. — Они ведь не приняли вашу волю. Они выбрали другой путь.

Крючков, собравшись было сесть, задержался на полпути. Взгляд его стал острым, почти одобрительным — как у преподавателя, заметившего у студента проблеск мысли.

— Прекрасное наблюдение. Верно, они выбрали свой путь — и мы предоставили им эту возможность, потому что у нас царит демократия. Здесь воля большинства определяет дальнейший путь, а меньшинство получает выбор. В отличие от Конфедерации, мы не окружаем несогласных блокадой и не травим их газом. Мы просто проводим границу. По одну сторону — будущее, по другую — свобода выбора. Они выбрали свободу. Пиросу, с молчаливого согласия государств Земли, такой выбор не дали — и отказали в будущем.

— Кому отказали в будущем? — Вдоль спины моей метнулся быстрый холодок. — Что вы имеете в виду?

Крючков опустился в кресло, пробежался пальцам по сенсорной панели и обернулся к стене. Графики и схемы исчезли, и во всю ширь проекции развернулось изображение. На фотографии угадывался центральный бульвар пополуденной Ла Кахеты. Резные арки возвышались над извилистыми пешеходными дорожками, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. В стороне виднелась проезжая часть — совершенно пустая, что было дико и немыслимо в это время суток. Вообще, город на кадре производил впечатление вымершего — не было ни единой живой души.

Кадр сменился. Появились люди — военные, одетые в химические костюмы Армии Конфедерации и противогазы, с оружием в руках. Они деловито патрулировали широкий проспект, перекрытый стальными заграждениями. Перед самой оградой на асфальте зеленел военный гравилёт, сидящий на пузе.

От следующего кадра перехватило дыхание, а в животе зашевелился знакомый чёрный комок. На покрытой брусчаткой площади возле погасшего фонтана лежали продолговатые тюки, укутанные в чёрный пластик. Они были аккуратно уложены ровными штабелями. Новый кадр — и снова тела, лежащие вдоль одного из бесчисленных, украшенных цветочными узорами коридоров республиканской больницы…

Перед глазами запрыгали кровавые мушки — не воспоминание даже, а физиологическая реакция на слишком знакомый ужас, пережитый в коридоре интернатского корпуса. Запах крови, смешанный с извёсткой и страхом, ударил в нос, хотя в этом зале пахло только холодом и стерильностью. Я судорожно сглотнула.

На экране солдат в химзащите отмечал что-то в планшете, перешагивая через чёрный мешок. Рутинно — будто считал брак на конвейере.

— Зачем? — голос не слушался меня. — Для чего мне это видеть?

— Это хорошо известный вам город Ла Кахета. — Адмирал нажал на панель, и кадр сменился. — Город, в котором вам неоднократно доводилось бывать по… рабочим вопросам.

За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…

Следующий кадр показывал дымящиеся развалины какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады.

— Это бойня, — голос прозвучал плоским эхом в собственной голове. — Откуда у вас эти снимки?

Адмирал Горячев нажал на панель, останавливая кадр на груде детских сандалий, высыпанной возле зелёного мусорного контейнера.

— Источник — Рихард Фройде, — сообщил адмирал. — Он прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе «миротворческой миссии». Работал по медицинской части, не военный. И это его последняя передача. Он — причина, по которой «Опека» ещё дышит, и его нужно извлечь, пока его не упаковали в один из этих мешков.

«Подделка», — отчаянно цеплялся разум, отказываясь принимать увиденное. — «Монтаж. Пропаганда».

Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное — кто осуществил эту подделку? Россы — чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Кто-то через связного или агента, чтобы заманить на Пирос россов? Вот это вполне может быть.

Но… мой позвоночник знал правду. Он ныл той же старой, знакомой болью, что и в опустевшем интернате. Я видела уже знакомую картину, которую наблюдала регулярно — это был почерк системы, для которой жизнь — просто переменная в уравнении. И на Пиросе переменных оказалось слишком много — а потому их решили… обнулить.

— По нашим данным, — голос Горячева был хриплым, будто скрип ржавых петель, — для «зачистки» Ла Кахеты от повстанцев был применён тактический психотропно-цитотоксичный агент «Спокойствие». Официально — для минимизации потерь при штурме. Фактически — для тотальной зачистки территории. Сто сорок тысяч трупов. И миллион беженцев, которых никто не ждёт.

— Это… геноцид, — едва слышно прошептал Агапов — будто боялся, что это слово материализуется прямо в зале. — Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора. Мир должен знать.

— Профессор, мир только что продемонстрировал, что он с этим делает. — Крючков даже не повысил голоса, но каждое его слово было как плевок. — Он хоронит в безымянных рвах и стирает из репортажей, а наша информация станет ещё одной теорией заговора для маргиналов. Мы не станем кричать в стену — вместо этого мы будем строить укрытие. И я не изменю своё решение относительно проекта — он закрывается на неопределённый срок…

Экран заполнило небо. Тяжёлое, пыльное, почти оранжевое, на фоне которого сквозь дымную пелену проступал знакомый громоздкий силуэт — «Голиаф», нависший над горизонтом. От него тянулись к земле едва заметные пунктиры — десантные капсулы, словно мошкара, мечущиеся по пути к поверхности.

А затем в кадр влетели маленькие пятнышки истребителей. Юркие и быстрые, они шли на линкор с двух сторон — не строем, а вразнобой, как деревенские мальчишки, которые решили закидать камнями матёрого уголовника. А «Голиаф»