Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin

показным, словно сама система хотела напоследок напомнить, что она может быть щедрой, если захочет. Пит ел неторопливо, без жадности, но и без брезгливости, выбирая простую пищу — то, что давало энергию, а не тяжесть. Он не торопился и не тянул время, воспринимая еду ровно как то, чем она и была: топливом.

За столом было тихо. Никто не подгонял, не произносил напутственных речей, не пытался поймать момент для драматического прощания. Это молчание было частью ритуала.

Когда он закончил, посуда исчезла так же незаметно, как и появилась. Его провели дальше — по коридорам, которые становились всё более узкими и функциональными, где мягкие ткани и тёплый свет сменялись металлом, бетоном и холодной, направленной подсветкой. Здесь Капитолий переставал притворяться гостеприимным.

Лифт опускался долго, без рывков, почти плавно. Цифр не было — только ощущение глубины, нарастающее давление в ушах и осознание того, что они уходят под землю, под арену, под тот самый мир, который совсем скоро станет единственным.

Подземные помещения встретили его стерильной прохладой и запахом техники. Здесь всё было подчинено задаче: подготовить, разместить, доставить. Он видел других трибутов мельком — фрагменты лиц, силуэты, напряжённые плечи, слишком прямые спины. Кто-то избегал взглядов, кто-то, наоборот, смотрел вызывающе, будто пытался утвердить себя ещё до начала. Пит отмечал это машинально, без оценки, просто фиксируя.

Его привели в отдельную зону ожидания — ту самую, где до старта оставались последние минуты. Здесь уже не было иллюзий. Только платформа, оборудование, гул механизмов над головой и ощущение пространства, которое вот-вот изменится.

Пит стоял спокойно, руки опущены вдоль тела, дыхание ровное. Он не искал Китнисс взглядом — не потому, что не хотел, а потому, что знал: если они окажутся рядом, он это увидит. Если нет — значит, так и должно быть.

Где-то наверху начиналось шоу. Здесь, внизу, начиналась работа.

Подготовка к запуску шла без суеты, но в этом спокойствии чувствовалась та особая плотность времени, когда каждая минута словно весит больше обычного. Пита провели дальше по коридору, который разветвлялся на одинаковые отсеки, и он отметил про себя, что здесь всё устроено так, чтобы трибуты перестали быть группой ещё до выхода на арену — каждый шаг, каждая дверь подчёркивали одиночество предстоящего пути.

Индивидуальная комната-капсула оказалась неожиданно компактной. Округлые стены, гладкие панели, приглушённый нейтральный свет, не дающий ни теней, ни уюта. Помещение напоминало одновременно и медицинский бокс, и технический отсек — место, где человека приводят в «рабочее состояние». Дверь за спиной закрылась мягко, почти заботливо, отсекая коридор и всё, что оставалось за его пределами.

Стилисты уже ждали.

Их движения были отточены до автоматизма, но при этом в них не было холодной отстранённости — скорее профессиональная сосредоточенность. Они почти не говорили, лишь изредка переглядывались, проверяя списки и показания на планшетах. Пит позволил им работать, стоя неподвижно, пока с него снимали последнюю «гражданскую» одежду и надевали стартовый костюм.

Костюм был функциональным до предела: плотная, но гибкая ткань, усиления на ключевых участках, минимализм без украшений. Он плотно облегал тело, не стесняя движений, и Пит сразу отметил, как легко в нём дышится и как удобно распределяется нагрузка. Никакой показной эстетики — только расчёт. Это ему нравилось.

Один из стилистов подошёл ближе и аккуратно закрепил на его запястье наручные часы-трекер. Устройство выглядело простым, почти аскетичным: тёмный экран, гладкий корпус, ремешок, который невозможно было снять без специального инструмента. Ему кратко объяснили функции — отображение времени, сердечного ритма, сигналы от организаторов, возможные предупреждения. Всё — спокойным, деловым тоном, без лишних слов, словно речь шла о стандартном спортивном мероприятии, а не о смертельной игре.

— Если экран погаснет, — добавил стилист, задержав взгляд чуть дольше положенного, — значит, вы больше не в игре.

Фраза прозвучала буднично, почти нейтрально, но Пит её запомнил.

Дальше — стартовая платформа.

Он шагнул на металлическую пластину в центре капсулы, и она слегка отозвалась под весом, фиксируя положение. На полу загорелся тонкий контур, обозначая границы — за них выходить было нельзя. Над головой что-то тихо щёлкнуло, и Пит понял, что платформа готова к подъёму.

Стилисты отступили на шаг, проверили последние параметры, и один из них, чуть поколебавшись, всё же сказал:

— Удачи.

Не громко, не пафосно, почти шёпотом — так, будто эти слова были предназначены не системе, а конкретному человеку.

Когда они вышли, Пит остался один.

Он стоял ровно, смотрел прямо перед собой и чувствовал, как под ногами медленно, почти незаметно активируются механизмы. В этот момент не было ни волнения, ни внутреннего монолога, ни попыток представить арену. Всё, что нужно было сделать, — сохранять контроль над телом и вниманием.

Запуск был близко.

И когда платформа начала подниматься, Пит встретил это движение так же спокойно, как встретил утро — без сомнений, без лишних мыслей, полностью готовый к тому, что ждало его наверху.

**для тех, кто хочет экшн быстрее — как только будет 400 лайков, будет бонусная глава)

Глава 14

Да здравствует экшен! Как и обещал — бонусная глава, вторая за день. Следующая цель — 500 лайков)

Платформа остановилась с мягким, почти незаметным толчком, и в тот же миг одна из гладких стен капсулы перед Питом ожила. Металлическая поверхность потемнела, пошла лёгкой рябью, а затем развернулась в экран — большой, почти в человеческий рост, настолько чёткий и яркий, что создавалось ощущение присутствия живого человека по ту сторону стекла.

На экране появился Клаудиус Темплсмит.

Пит знал это имя задолго до сегодняшнего дня — знал его голос, знал интонации, знал, как этот человек умеет превращать смерть в спектакль, — но видеть его вот так, лицом к лицу, было всё равно неожиданно. Темплсмит выглядел как воплощение самой идеи Капитолия: выверенный, безупречный, демонстративно уверенный в себе.

Он был уже не молод, но возраст его не старил — скорее придавал солидности. Высокий лоб, аккуратно уложенные волосы серебристо-пепельного оттенка, подчёркнутые идеальной причёской, словно каждый волос знал своё место и никогда его не покидал. Лицо — худое, вытянутое, с резкими, почти хищными чертами, которые смягчались вежливой, отработанной улыбкой. Улыбкой человека, который улыбается не потому, что рад, а потому, что так положено по роли.

Его глаза привлекали внимание сразу. Холодные, внимательные, с лёгким металлическим блеском — глаза наблюдателя, аналитика, судьи. Они не выражали ни сочувствия, ни жестокости напрямую, но в них чувствовалось полное принятие правил игры. Всё происходящее было для него не трагедией, а процессом, за которым он следит