Воевода - Денис Старый

Когда-то ещё молодой и никому неизвестный Тимучин позвал помощника кузнеца Субэдэя с собой. И тогда кузнец бросил своё прибыльное и уважаемое ремесло. И по прошествии многих лет и многих битв и побед, отмотай время назад, старик сделал бы тот же выбор.

Однако сказать одно — сделать несколько иное. Старость тому была причиной или ещё что-то, но темник забыл, что часть китайцев была убита русичами при осаде Москвы. А некоторые, наиболее смышлёные из них, как и два араба, даже сбежали…

И вот про то, что именно они сбежали, нужно обязательно сказать на курултае. Думал наедине рассказать, но… Судя по всему, Бату может не послушать совета, сказанного лично. Много воинов потеряли ордынцы, а Субэдей предложит еще и разделиться.

— Я выполню волю твою, хан Западного улуса. Потому как воля твоя — суть есть завет хана Великого. Но и ты услышь меня, — говорил Субэдэй, а хан жестами показывал, что он может продолжать. — Если помнишь ты, как и все здесь собравшиеся багатуры и ханы, то был один злой русич, которого мы покарали, из-за которого замедлили своё движение. Он жив.

— Наветы то у костра, — усмехнулся Гуюк.

— Уже нет, и на том слово мое. Или ты, славный правнук Чингисхана, сомневаешься в словах моих? — спросил Субэдей.

Не верить самому старшему и опытному военачальнику войску было просто не прилично.

Субэдэй сделал многозначительную паузу, разгладил свою седую, на китайский манер тонкую бороду, умными старческими глазами посмотрел на собравшихся. Как ни боролся Чингисхан с предрассудками и предубеждениями, всё равно монголы верят во многое сверхъестественное, что вполне можно объяснять силами одного человека.

Легенда о Коловрате ширилась и распространялась, как и слухи о его чуть ли не воскрешении из мёртвых. И вообще монголы все больше боялись русского бога. Считали, что русским теперь начали помогать их покровители. И даже когда монголы полностью разрушали Москву, то только лишь пустили дым в те церкви, которые были в городе: побоялись ссориться с русским Богом. Посчитали, что если храмы не тронут, но и Богу будет все равно кто победит в войне. Ну а то, что сильнее Степь, ордынцы не сомневались. Только лишь Бог, оказывается им мешает.

Так что в Москве были спасённые — те люди, которые укрылись в церквях. И даже грабить Москву, как злой город, который отчаянно сопротивлялся и убил многих ордынцев, почти не стали.

— Все люди смертные. Нужно убить его или отрубить ему руки и привести ко мне, если выживет после этого, — стараясь сохранить лицо, хотя старому багатуру было видно, что и Бату-хан не лишён страха, говорил предводитель монголов.

— Он был с отрядом в сто человек, все в хороших бронях. А после мой сотник проследил, куда они отправились. Это один остров на реке, где живут донские бродники. И там их не меньше полутысячи, и они строят крепость, — выдал разведданные Субэдэй.

Он и пощадил того сотника, который потерял триста славных монгольских воинов, но хотя бы проявил героизм и преданность, когда лично спасся, а потом смог выследить, при этом не попасться, куда именно ушёл Коловрат.

— А ещё русичи нападают на наши караваны, — заметил один из темников, — и теперь и мне ясно, где может быть стойбище этих людей.

— Не называй их людьми! — неожиданно для всех сказал Бату-хан.

Неожиданная проблема сильно его разозлила. Конечно, пятьсот ратников — это не те две тысячи, которые заставили на некоторое время Орду развернуться и Бату отказаться от своих планов. Но если эти пятьсот будут в крепости, то можно говорить о том, что их все две тысячи.

А уж как дрался и побеждал рязанский боярин Евпатий Коловрат, Бату-хан наслышан. Хан Западного улуса нередко одевается в простые одежды и ходит среди воинов и слушает у костра, о чём они говорят. О злом русиче легенды уже прочно ворвались в разговоры у костра.

— Пошлю две тысячи воинов. Пусть разрушат строящуюся крепость. Этого будет достаточно. А нет… пусть отступят, я разрешу. И тогда, как только мы возьмем Владимир, то пойдем вдоль донских степей, выжжем всех бродников, — принял решение Бату-хан

* * *

Сожженная Москва.

13 марта 1238 года

Отряд Евпатия Коловрата, две сотни лучших воинов, которых только можно было найти среди бродников и остатков русичей, подходил к Москве.

Когда стало известно, что этот город разрушен, то было принято решение, чтобы проверить его и попробовать отыскать какие-то материальные ценности. Ведь если это удалось сделать в разрушенной Рязани, то почему не может подобное произойти и в Москве?

Тем более, что в последнее время этот город, находящийся на перекрёстке многих торговых путей, рос стремительно. С этим процессом мог сравниться только лишь Галич, где стали в промышленных объёмах добывать соль.

Город был сожжён. У Коловрата щемило сердце, но он то и дело поглядывал в сторону Алексея и Акима. Сколько доводов ни приводили к тому, чтобы они не шли в Москву, чтобы не бередили себе душу или не сорвались в истериках, всё равно эти двое поплелись в город.

Аким, будучи, может быть, одним из лучших кузнецов на Руси, пока всё отказывался приступать к тому делу, которое у него получается ещё лучше, чем убивать своим огромным молотом врагов.

— Люди! Я вижу людей! Русичей, москвичей! — надрывая голосовые связки, орал Лихун.

— Ну как он это делает? — спросил Евпатий Коловрат. — Рядом же едет, не впереди. А видит все вперед.

Боярин прищурил глаза, напрягся… Без результата.

Действительно, уникальная способность Лихуна увидеть то, что от других пока ещё скрыто, заставляла удивляться. И эта способность уже помогает молодому лучнику приобретать себе статус в новом обществе. По крайней мере, у него уже свой большой десяток из семнадцати лучников. И он всегда идет впереди, а не замыкает поезд.

— Брешешь! Не вижу я ничего! И коли ты обман учинил, то так и знай, что я зуб выбью тебе, — не веря сказанному Лихуном, прорычал Алексей.

— Под лёд тогда загоню, коли сбрехал, — не отставал своими угрозами от товарища и Аким.

Лихун сморщился, нахмурил лоб, ещё раз вгляделся вдаль. Туда, где практически на горизонте, лишь точками, виднелись остовы от сгоревших крепостных стен.

— А если не сбрехал, — оживился и повеселел Лихун. — То ты, Алексей, коня своего отдашь. А ты, кузнец Аким,